Уже двадцать два года у меня хранится эмалированная чашка; за все это время ею никто ни разу не воспользовался. Во время последнего переезда она нашлась в какой-то коробке, совершенно новая; красными иероглифами на ней было написано: «Почет и слава кампании „Ввысь в горы, вниз в села“», рядом красовался большой алый цветок, а под ним — зеленые поля-террасы.

Когда я смотрю на эту чашку, в ушах раздаются громкий бой барабанов и гонгов, а перед глазами всплывают революционные лозунги, соломенные веревки, деревянные ящики, новые ватники военного образца, слезы радости и печали, клятвы на крови, лампа, под которой мать допоздна шила матрас…

Шестнадцатое августа 1969 года, железнодорожный вокзал Пекина. Отец вышел из-за колонны в шапке с надписью «реакционный авторитет». Ему дали отпуск из «коровника», чтобы он проводил меня. В глазах за стеклами очков не было глубокой печали. Он принес мне скрипку и сказал, что на ней можно будет играть в свободное от перевоспитания нас бедняцким крестьянством время. Я взял у него инструмент, говорить ничего не хотелось. Все это время я мечтал уехать из столицы, оставить позади дом и район, где меня незаслуженно принижали.

Отец ушел еще до того, как поезд тронулся, сказав, что времени дали очень мало. Возможно, он знал, что не выдержит звонка, оповещающего об отправлении состава. Я уступил место у окна однокурснику. Когда прозвенел звонок, на перроне и в вагоне громко заплакали. Никогда в своей жизни я больше не слышал такого многоголосого рыдания, слезы текли бурным потоком. Я не плакал, а спокойно сидел, лить слезы было не о чем. В своем воображении я представлял Бэйдахуан местом, где наконец смогу дышать свободно.

Я впервые ехал в поезде и с волнением рассматривал бесконечно меняющиеся пейзажи за окном. Ночью никто не спал, все беседовали, шутили, дурачились. Сейчас я уже не вспомню, о чем всю дорогу говорила наша группа шестнадцатилетних подростков. Мы воспринимали это как короткое путешествие.

Бэйдахуан (Большая северная пустошь) — какое точное название. Над головой — небо, под ногами — земля, а между ними — человек. Наше дыхание кажется здесь совсем слабым, гораздо сильнее ощущается присутствие земли, облаков, звездного неба. Это мир природы, и люди — лишь незначительное дополнение к нему.

Первого октября 1969 года в округе Дэцзюнь провинции Хэйлунцзян, где находился Шестой полк Первой дивизии производственно-строительного корпуса, выпал снег. Казалось, зима наступила слишком рано: еще не успели достать теплую одежду, в бараках не было печей, да и растапливать их никто не умел. Ученики тридцать третьей группы, дрожа от холода, лежали на сцене недостроенного зала, слушая радиотрансляцию праздничной церемонии на площади Тяньаньмэнь. Знакомые голоса, приглушенные снежной завесой и плохим качеством звука полупроводникового приемника, были совсем далекими. Устав от холода и тоски по дому, все двадцать юношей молчали. Никто не знал, что сказать, да и слов не находилось.

Я достал скрипку, думая что-нибудь сыграть (хотя на самом деле знал лишь пару простых мелодий). Я заиграл русскую народную песню «Степь да степь кругом». Печальная история умирающего извозчика прекрасно сочеталась с заснеженным пейзажем за окном. Закончив, я отложил инструмент и заметил, что большинство ребят плачут. Кто-то отворачивался, прикрывал лицо руками, другие молча смотрели на меня глазами, полными слез. Я убрал скрипку в футляр и в этот момент почувствовал, как на него глухо закапали мои слезы.

Это был единственный случай, когда плакала вся наша группа, больше такого не повторялось. Слезы иногда сильнее огня, ведь чувства, переплавленные ими, становятся крепче железа.