— Вот затвор, вот объектив, видоискатель — горизонтальный и вертикальный. Если хочешь установить пленку, подними этот рычаг, открой и посмотри — внутри темно. Если не нажать на затвор, все таким и останется, будет беспросветная черная тьма, как в могиле. Затвор — это вспышка света; щелк — и изображение фиксируется на пленке: человек или дерево. Я считаю, что фотография — это тень, оставленная расхитителем гробниц, который пробрался в захоронение… Доктор Ши в молодости позировала обнаженной, в старом обществе[11] такое снимали на фотоаппарат. Сейчас для пожилой женщины смотреть на свои обнаженные снимки — величайшая трагедия. То, что Линь Дайюй умерла от туберкулеза, — не трагедия, настоящая трагедия — это когда Линь Дайюй становится старой, как матушка Цзя[12]. Все, что я знаю о трагедии, связано с красотой и молодостью… Что?! Ты не знаешь, что такое обнаженка, а фотоаппарат украл, чтобы поиграть с ним? Обнаженка — это тело без одежды, это голая попа. Сейчас я не могу понять одно: зачем доктор Ши сохранила те фотографии своей молодости: чтобы смотреть их самой или показывать другим? Она уже старая, кому она собралась их показывать? Когда она фотографировалась, помимо фотоаппарата, направленного на нее, наверняка были и глаза, которые смотрели на нее, как минимум — глаза фотографа. Мужчина это был или женщина? Говорят, ее муж при японцах был мэром Ханчжоу. Мне труднее всего понять, как женщина, будучи врачом, фотографировалась в стиле ню, разве это можно совместить?.. Она однажды осматривала меня, прижимая холодный стетоскоп к спине и груди, затем велела открыть рот и, сильно нажав на веки, отодвинула их, заподозрив, что у меня энцефалит. — Закончив говорить о докторе Ши, брат передал мне камеру. Затем добавил: — Этот фотоаппарат снимает только пленку типа сто десять, которую теперь уже не найти, так что он бесполезен, устарел, этим фотоаппаратом нельзя фотографировать.

Когда я его брал, не думал об этом, мне казалось, что можно обойтись без пленки, потому что я видел, как взрослые это делают: просто смотрят и нажимают кнопку, и с каждым нажатием как будто все фиксируется.

Когда в тот день Си Сяомэй стояла у ямы с известью, я как раз проходил мимо. Она внимательно смотрела, как гашеная известь пузырится; когда куски извести касаются воды, они распадаются, как будто разжимаются кулаки. Такое я видел: из них выходит белый пар, раздается шипение, а если сунуть туда руку, в течение нескольких дней будет казаться, что она обожжена.

Си Сяомэй подозвала меня — она была очень довольной, показала волдырь размером с финик на своей щиколотке, он был очень гладким.

— У меня крапивница, это аллергическое, незаразное, — сказала она. И добавила: — Хочешь потрогать? Только не лопни его.

Я присел и осторожно провел пальцем по пузырю, так легко, что казалось, я и не дотронулся до него. Она сказала:

— Когда я сплю ночью, боюсь, что он лопнет, и связываю стопы вместе. Хочу посмотреть, как он будет расти. Через какое-то время станет размером с грецкий орех, с жидкостью внутри, и во время ходьбы она будет переливаться, как колокольчик, большой колокольчик. Я теперь только и думаю что об этом пузыре, сегодня я уже показала его семи людям, но никому не позволила дотронуться до него, боялась, что они его лопнут, а тебе можно. Я тебя ждала, мне казалось, что ты скоро придешь с этой стороны.

Я вдруг подумал о том, что при необходимости мог бы подраться за нее. Дин Цзы как-то сказал, что Си Сяомэй дала ему три фантика от ирисок, и что-то во мне сломалось.

Палец, которым я дотрагивался до ее волдыря, потяжелел.

Утром в тот день мы с Си Сяомэй стояли у ямы с известью и тихо разговаривали; весна началась с этого пузыря от крапивницы.

Летом она носила розовые босоножки; ее волосы были особенно черными; она сидела передо мной. Однажды учитель попросил меня пересказать наизусть восьмой урок — «История Ян Цзинъюя», я не выучил его — не любил перечитывать одно и то же и зубрить, так что собирался сказать, что не готов к уроку. Си Сяомэй, сидя передо мной, открыла книгу и, откинув свои черные волосы, положила ее на угол стола, и я начал громко пересказывать, краем глаза посматривая в текст.

Я не просил ее это делать, и впоследствии она никогда об этом не упоминала; наш тайный союз дал мне странное ощущение: она была наполовину моей одноклассницей, а наполовину — членом семьи.

Они жили в первом подъезде нашего дома, и я часто видел ее отца с бабушкой, дома и на улице они говорили на шанхайском диалекте, как в черно-белом кино, например в «Тысяче огней». У ее отца было несколько пар лакированных туфель, а брюки он носил не черные или синие, как у всех, а кофейного цвета. Он работал переводчиком, и однажды я увидел, как он в этих брюках разговаривает с советскими специалистами. Его голос был пронзительным, он словно парил над смехом русских. На моей памяти он почти не говорил на путунхуа, и его смех был как будто с иностранным акцентом, он не имел отношения ни к нашему дому, ни к проектному институту, ни к Си Сяомэй. Мне казалось, что ее отец был одиноким и замкнутым, не имел друзей; по воскресеньям он не принимал участие в коллективной уборке.

Я ни разу не заходил к ним домой, просто звал ее, и она выбегала, иногда с карандашом в руке. Она делала закладки для старых учебников из конфетных фантиков, их у нее было меньше, чем у меня, но они выглядели аккуратнее моих, она говорила, что сначала моет их и сушит, поэтому они не пахнут сладостями.

Я сказал, что мне больше не нужны фантики, и предложил ей выбрать любые из них, она радовалась и одновременно немного стеснялась — это напомнило мне «Сон в красном тереме». Один за другим я обменивал фантики на ее счастье, напуская на себя серьезный вид, но внутри меня волнами разливалось ликование. Я часто ходил к мусорным бакам, искал обертки. Однажды мне удалось полностью собрать редчайшие серии — с Микки Маусом и «Белым кроликом». Вернувшись, я не спешил идти к ней, а сначала мыл фантики, осторожно, как будто касался ее волдыря. Я никогда не задавался вопросом, почему это делаю. Влюблен ли я в нее? Тогда я еще не думал об этом, просто хотел видеть, как она радуется.

Какие-то ребята начали обсуждать нас, обзывать меня ловеласом. Однажды, вернувшись домой, я увидел надпись на стене в четвертом подъезде: «Большой Цзоу и маленькая Си — жених и невеста», автором был Фан Юн. Увидев это, я не рассердился, только подумал, не написано ли что-то подобное на стене первого подъезда, где живет Си Сяомэй. В тот день я не принес фантик, вместо этого решил выманить ее из дома треугольной почтовой маркой, надеясь понять по ее взгляду, изменилось ли что-то. Ее взгляд остался тем же. Более того, она выглядела еще счастливее, чем обычно, и в моей голове снова и снова всплывала та фраза: «Большой Цзоу и маленькая Си — жених и невеста». Я чуть не произнес ее вслух. Убежал.

К вечеру восторг спал, и мне стало немного жаль, что она не видела надписи, поэтому, как только наступила ночь, я спустился вниз и повторил ее на белой стене первого подъезда.

Мне было интересно, как она отреагирует, тогда я еще мало что понимал в жизни и в женитьбе, мечтая о том, что мы так и будем день за днем обмениваться фантиками, а свадьба станет логичным завершением этих действий.

Когда Дин Цзы сказал мне, что семью Си Сяомэй отправляют на гору Чжунтяо, я не поверил.

Он сказал: «Ее отец совершил ошибку — как-то вечером во время заграничной командировки с директором Ли у него была самостоятельная активность. Самостоятельная активность недопустима, ее отец вместе с отцом Тун Гэ поедут работать в шахту».

Я не совсем понимал, что все это значит, как Си Сяомэй может куда-то уехать, она живет в первом подъезде, это ее дом, я живу в четвертом, и это должно было длиться вечно. Даже услышав это от нее самой, я не мог представить себе, как все теперь будет.

Когда она сказала, что они собираются переехать, в ее голосе не было ни капли грусти. Она говорила, что они поедут на поезде, через провинцию Хэбэй попадут в провинцию Хэнань. А там горный район, шахты. Затем спросила, бывал ли я когда-нибудь в горах, я ответил, что нет. Но, возможно, там очень интересно: есть дикие звери и охотники. Она согласилась и сказала, что на карте видны горные цепи. Потом она побежала домой и принесла карту: место, которое она мне показала, было коричнево-охристого цвета, так что я невольно вспомнил брюки ее отца.

Я не знал, как лучше попрощаться с ней, поэтому решил взять фотоаппарат без пленки, чтобы сделать снимок. Мне казалось, что наличие пленки не так важно, важен сам процесс фотографирования девушки как знак расставания. К тому же я действительно не понимал, зачем нужна пленка. Я тогда учился в четвертом классе, и это слово мы еще не проходили.

Когда я с фотоаппаратом зашел за ней, она очень обрадовалась и переодела юбку, перед тем как пойти со мной.

На дворе был летний полдень, я фотографировал Си Сяомэй у озера Первого августа. Ее улыбка, сверкавшая ярче солнца, раз за разом проникала в темную коробочку фотоаппарата, который был напрямую связан с моим сердцем. Я снова и снова нажимал на спуск затвора — щелк, щелк, словно мы вдвоем создавали бесконечную коллекцию моментов. Подступал вечер, когда она предложила сфотографироваться вместе. Я согласился. Мы попросили проходившую мимо школьницу сделать снимок на берегу водоема. Мы стояли рядом, и вдруг она взяла меня за руку. Мое сердце застучало быстрее. Улыбка, предназначенная для фотографии, мгновенно исчезла, уступив место легкой грусти. Она уезжает. Уезжает в те коричнево-охристые горы. В этот миг появилось ощущение разлуки.

Мне казалось, она должна была грустить, но нет, она с нетерпением ждала поездки на поезде в горы.

После фотосессии Си Сяомэй внезапно исчезла, они уезжали в спешке; когда я заглянул к ним в окна, квартира уже опустела.

Я думал, что смогу достать фотографии из камеры, но, открыв крышку, не увидел внутри снимков, там вообще ничего не было. Старший брат сказал: «Откуда взяться фотографиям, если ты не вставил пленку?» Тогда я все еще не знал, что такое пленка. Отсутствие фотографий меня не смущало, они все отпечатались в моей памяти, стоило захотеть, и я мог в любую секунду увидеть ее.

Однажды мне пришло письмо от нее; зимним вечером я сидел в своей комнате на четвертом этаже и читал его, а за окном бешено завывал ветер.

Дорогой Диди!

Мы уже год живем на горе Чжунтяо, я окончила начальную школу, а ты?

Здесь плохо. Нет ни диких зверей, ни охотников, по улицам бродят свиньи и собаки, очень грязно. Когда идет дождь, везде грязь — даже в туалете, а еще там опарыши, в первую ночь после приезда я плакала. С тех пор я все время думаю о Пекине, о наших одноклассниках.

Первое письмо, которое я написала тебе, я так и не отправила — порвала.

Мне все чаще кажется, что вы меня забыли, я здесь совсем одна, не понимаю местный диалект, боюсь носить юбку на улице, даже летом. Каждый день утром и вечером я стою у окна и смотрю на небо; сначала мне казалось, что это все — какой-то сон и я вот-вот проснусь, вернусь в Пекин, в наш дам номер девять. А теперь мне кажется, что Пекин — это сон. Все, что было раньше, теперь кажется мне ненастоящим. Я теперь говорю с местным акцентом, на пекинском диалекте говорю только иногда, когда читаю что-то вслух. Не знаю, как так получилось, только после того, как мы уехали, я впервые узнала, что такое настоящая грусть. Каждый день я веду дневник, записываю воспоминания о прошлой жизни, однажды я поняла, что не взрослею, а старею. Я очень тоскую по вам, это тихая, незаметная тоска. Думать о вас — это самое счастливое время моего дня, но я знаю, что все это уже не вернуть. У нас на балконе раньше было осиное гнездо, каждый день осы летали туда-сюда. Однажды его кто-то разрушил. Осы кружили на месте, жужжали, не понимая, что делать. Тогда я подумала: почему они не улетят в другое место и не построят себе новое гнездо? Какой же я была глупой.

Ты все еще собираешь обертки от конфет? Я больше не открываю книги, в которых они лежат, потому что сразу начинаю плакать. Нельзя, чтобы взрослые заметили, я знаю, что они всегда тайком наблюдают за мной, не хочу, чтобы они переживали.

В конце концов я поняла, что меня не могли оставить в Пекине одну: я еще ребенок и должна быть с родителями. Постепенно я привыкла к этому. Вчера я подралась с девочкой старше меня и ругалась с ней на местном диалекте. На пекинском ругаться не получается, слова во рту застревают. Я начинаю отдаляться от той, кем была раньше. Я только что окончила начальную школу и не знаю, что будет дальше.

Я столько ерунды написала, не беспокойся за меня. Сначала я думала, что и это письмо порву, но я очень хочу попросить тебя прислать фотографии, которые мы сделали у озера Первого августа. Мне они очень нужны, не знаю почему. Сейчас на улице сильный ветер, и, похоже, будет снег. Я сильно скучаю по тебе. Ты для меня всегда был как брат или даже ближе.

Ладно, здесь я закончу, главное, по дороге к почтовому ящику не растерять уверенность и смелость.

Я не знал, что делать. Я заплакал. Фотографий у меня не было. Хотел написать ей ответ, но не знал, как объясниться. Глубокой ночью я снова открыл фотоаппарат, но чуда не произошло — он был пуст. Отца тогда впервые заперли в «коровнике»[13], дома было очень тихо.

Я понял, что как прежде больше не будет.

На следующий день, проходя мимо ее окон, я увидел, что туда уже заселилась другая семья.

У них была толстощекая дочка, которая говорила со смешным акцентом.

На белой стене в первом подъезде по-прежнему было написано: «Большой Цзоу и маленькая Си — жених и невеста».

Я начал стирать надпись, и со стены посыпалась штукатурка.

В том далеком месте, куда вели эти слова, наверняка шел снег.