Вторая уловка называется омонимией, когда распространяют утверждение на то, что, за исключением тождества слова, не имеет ничего или мало общего с предметом, о котором идет речь; зачем опровергают это блестящим образом и делают вид, что опровергли самое утверждение. Напр., „люди похожи на обезьян, и если обезьяны не едят мяса, то с какой стати едят его люди?“ Или: „не все рогатые животные отрыгают жвачку, мой муж составляет исключение“, сказала одна дама (не отличающаяся ни стыдливостью пола, ни стыдливостью ума; впрочем, ее изречение в свое время нашло себе приют в некоторых газетах).
Третья уловка заключается в том, чтобы не допускать верных посылок, предвидя заключения из них; так спорил между прочим и Сократ. Желая сделать вывод, не следует обнаруживать его заранее, а добывать посылки в течение разговора в рассыпную, по одиночке. Для доказательства же своего положения можно пользоваться и неверными посылками, когда противник не допустил бы истинных; напр. если противник последователь какой нибудь секты, с которой мы несогласны, мы можем, однако, употреблять, как доводы против него, изречения этой секты.
Эристика требует, чтобы спрашивали много и длинно для того, чтобы скрыть, какого именно допущения добиваешься, и, наоборот, нужно быстро излагать свою аргументацию из допущенного, так как тот, кто не быстро схватывает, не в состоянии легко уследить и заметить возможные пробелы и ошибки в доказательствах.
Наиболее употребительной уловкой признается возбуждение гнева противника, так как под впечатлением гнева он не в состоянии судить правильно и замечать свои преимущества; вызывается же гнев и явно бессовестными придирками.
Несправедливо спорящие, чувствуя свою неправоту, прибегают также к сравнениям, которые благоприятны для их утверждения. Так, напр., вместо духовенство говорят попы, ревность к вере называют фанатизмом, ошибку или галантность прелюбодеянием, двусмысленность сальностью, расстройство дел банкротством, связи непотизмом и подкупом.
К числу эристических фокусов принадлежит также следующий. Чтобы заставить противника признать то или другое положение, выставляют противоположное и предоставляют ему выбор. При этом выражают это противоположное на столько резко, что противник, опасаясь быть парадоксальным, принимает высказанное раньше положение, которое, наоборот, и оказывается совершенно вероятным. Это все равно, что серое положить рядом с черным — оно может назваться белым, а если положить его рядом с белым — оно может назваться черным.
К совершенно бесстыдным уловкам относится также выкрикивание с триумфом какого нибудь ложного положения, которое не было высказано противником. При хорошем голосе это всегда удается.
Видя, что противник одолевает нас, „мы должны“ перевести ход спора или перенести его на другие положения — сделать диверсию или сразу начать с чего нибудь совсем другого, как будто оно относится к делу и составляет аргумент против собеседника. Некто хвалил, напр., что в Китае нет родового дворянства и должности получаются только на основании экзаменов. Противник его утверждал, что ученость столь же мало делает способным к должностям, как и родовое дворянство. Дело пошло для него плохо. Он немедленно сделал диверсию, что в Китае все сословия наказываются палками, связал это с усиленным чаепитием и то, и другое поставил в укор китайцам.
К самым нехорошим диверсиям относятся личные нападки, когда вдруг прерывают спор и говорят: „а позвольте вас спросить, вы то сами, что вы тогда-то и тогда-то сделали?“ Но случается, что, не дожидаясь опроса противника, сам спорящий, опасаясь, что его аргумент будет сокрушен какой нибудь личной диверсией, обращается к своему поведению. В письме к NN, о котором мы упоминали в начале статьи, знаменитый автор, проповедуя непротивление злу и сознавая, что сам он живет не так, как проповедует, начинает страстно упрекать самого себя и просить посторонней помощи — избавить его от тяжкого двойственного положения, в котором он очутился, разорвав практику своей жизни с сочиненной им теорией. Это вызывает сочувствие к нему и ослабляет удар, который мог бы быть нанесен ему противною стороною, еслиб он не поспешил сам себя ударить.
В обществе, где господствует полуобразование, особенно распространена уловка — по счету двадцать восьмая — называющаяся argumentum ad veraecundiam, когда пользуются авторитетами, уважаемыми противником. Чем более ограничены его знания и способности, тем большее число авторитетов для него имеет значение. Для человека с первоклассными способностями, авторитеты ничего не значат или почти ничего — за исключением специалистов в мало известной или неизвестной ему науке, искусстве или ремесле, и то он отнесется к ним с некоторым недоверием (разумеется, при голословной ссылке на них); наоборот, люди дюжинные питают глубокое уважение ко всяким специалистам. „Им неизвестно“, говорит Шопенгауер, „что тот, кто делает из предмета ремесло, любит не предмет, а выгоду; ни то, что тот, кто обучает предмету, не знает его основательно, так как тому, кто основательно его изучает, большею частью не остается времени для обучения других. Но у толпы есть много уважаемых авторитетов; потому, если нет настоящих, можно привести только кажущихся и привести то, что сказано в другом смысле и при других обстоятельствах. Авторитеты, которых противник совсем не понимает, большею частью действуют сильнее всего. Спорщики с авторитетами допускают не только натяжки, но и совершенные искажения или даже приводят авторитеты собственного изобретения“.
Пользуются также, как авторитетами, всеобщими предрассудками. „Нет такого нелепого мнения, которого бы люди не усвоили себе, как только удастся убедить их, что оно общепринято“. „Это овцы, которые идут за ведущим их бараном и которым легче умереть, чем мыслить. Между тем всеобщность мнения не есть доказательство, ни даже вероятное основание его правильности“. „То, что называют общим мнением, при ближайшем рассмотрении оказывается мнением двух — трех лиц, и мы убедились бы в этом, если бы могли присутствовать при истории возникновения такого всеобщего мнения. Мы бы нашли тогда, что два — три человека первоначально приняли, выставили и утверждали его, некоторые же стали на столько добры, что поверили, что они его вполне основательно исследовали. На основании предрассудка этих последних о достаточных способностях первых приняли то же мнение другие, этим в свою очередь поверили еще многие другие, которым их леность советовала лучше сразу поверить, чем трудиться над испытанием. Так со дня на день возрастало число этих ленивых и легковерных последователей, потому что, как только мнение получало за себя значительное число голосов, следующие полагали, что оно могло достигнуть лишь благодаря прочности своих оснований“. „Мыслить могут только немногие, а мнения иметь хотят все, что же им остается, как не принять готовые мнения других вместо того, чтобы составлять их самим“. „Вообще, когда спорят между собой две заурядные головы, оказывается, что избираемые ими оружия большею частью авторитеты, авторитетами они тузят друг друга“.
Но 29-й уловке можно, когда не знаешь что возразить на основания противника, с тонкой иронией признать себя некомпетентным. „То, что́ вы говорите, превосходит мое слабое понимание. Это, может быть, очень верно, но я не могу понять и потому отказываюсь от всякого суждения“. Это любимая уловка профессоров перед студентами.
Есть еще эристическая уловка, особенно часто встречающаяся в нашей журнальной литературе: какое либо выставленное против нас утверждение противника мы можем кратко устранить, объявив его подозрительным и подведя под какую нибудь ненавистную категорию; стоит только сказать: „это идеализм, это пантеизм, это натурализм, это мистицизм“ и т. д.
Действуют также не на самого противника, а на слушателей. на свидетелей спора, им льстят, взывают к их суду, называют их преданными высшим интересам правды, хотя бы они были кандидатами в дом умалишенных (замечает Шопенгауер); хор громко выскажется за нас, и противник, посрамленный, очистит поле.
Озадачивают и сбивают с толку противника также набором бессмысленных слов и образов. Если только противник втайне сознает свою слабость и привык слушать многое, чего не понимает, все-таки делая вид, будто понимает, перед ним можно с самым серьезным видом разбивать ученую бессмыслицу, от которой у него зайдутся и слух, и зрение, и мысли. Профессиональные философы склонны к такого рода аргументам.
К последней уловке (всех уловок 36 и некоторые нами были опущены) относится правило, которое гласит: „когда замечаешь, что противник сильнее и талантливее тебя, будь с ним личен, оскорбителен и груб“. Уловку эту можно назвать обращением от сил духовных к силам телесным или животным, и всякий способен к исполнению такого правила, а потому оно часто применяется. Спрашивается, как на практике отражать такого рода уловки, ибо если самому прибегнуть к ней, то, в конце концов, выйдет драка, поединок или процесс об оскорблении! Оказывается, что в эристике это самая победоносная уловка, против нее нет средств. Шопенгауер советует последовать арабской пословице — „на дереве молчания висит плод его — мир“. К тому же не каждому дано поступать так, как поступил Фемистокл в споре с Эврибиадом: „ударь, но все-таки выслушай“.
Шопенгауер не придает логике того значения, какое, нам кажется, она имеет. Практически он ставит диалектику выше логики. Впрочем, он вообще не находит, чтоб и знание диалектики помогало победе в спорах. С ним можно согласиться, конечно, но с оговоркой, что такое знание бесполезно для людей ограниченных и даже может принести им вред. Логика не научит, как делать правильные суждения, т. е. она не может вложить ума в пустую голову. Но зато голова, обладающая правильными суждениями, найдет в логике драгоценного пособника и помощника. Обращаясь к людям благоразумным, а не глупцам, великий философ дает им в заключении своей книги следующий совет, как нужно делать, когда хочешь убедить кого нибудь в истине, находящейся в прямом противоречии с заблуждением, которого он крепко держится, и, следовательно, с его интересами. Интерес этот или материальный, т. е. содержание заблуждений составляет его выгоду, или же только формальный, т. е. он держится ошибочного мнения только потому, что однажды принял это мнение, а ведь никто не принимает охотно доказательств ошибочности своих мнений. В таких случаях правило легко и естественно, хотя редко соблюдается. Вот оно: „надо пустить вперед посылки, а заключение должно следовать. Обыкновенно поступают наоборот: из горячности, поспешности и желания быть правым во что бы то ни стало мы с треском выкрикиваем заключение перед тем, кто держится противоположного заблуждения; благодаря этому, он сейчас же закусывает удила, напрягает свою волю против всех оснований и посылок, которые мы ему представляем и о которых он уже знает к какому ненавистному заключению они приведут, и таким образом все испорчено. Согласно же нашему правилу мы должны, напротив того, держать заключение про себя, изолировать его и выставлять только посылки, но зато полно, ясно и всесторонне; заключения же совсем не надо высказывать, а предоставить вывести его тому, кого хочешь убедить. Он сделает это позднее, втайне, сам для себя и с тем большею правдою; он тогда легче допустит истину, так как ему не будет стыдно, что его убедили, а он будет гордиться, что сам убедился“. „Так тихо должна выступать истина между людьми“.