Сенька посоветовал натереть щиколотку чем-нибудь жёстким, щёткой какой-нибудь, чтобы сильно покраснела и была горячая, когда мама станет смотреть. Тут я вспомнила о Сенькиной маме и спросила, звонил ли он ей. Сенька сказал, что мобильник разрядился, и вздохнул. Я спросила, что он написал ей в прощальной записке, и сказала, что она, наверное, ужасно волнуется. Сенька очень погрустнел. Он написал, чтобы она не волновалась, но он тоже член семьи, и у него есть права, а Ирму ему разрешили держать, и это его право. А если маме эта скверная бабка дороже его, то пусть знает…

Мы ещё посидели, задумавшись, и вдруг Сенька странно на меня посмотрел и спросил:

— А как ты поняла, что местные собаки не знают, где я, а Якс знает? Такого не может быть. Яксу ты, наверное, сказала: «Ищи Ирму», он тебя к ней и привёл. Он ведь имя Ирма знает, слышал на прогулках. А про других собак ты выдумала. Зачем? Чтобы я подумал, что ты такая необыкновенная?

Мне стало так обидно, что я чуть не заплакала, но сдержалась изо всех сил. Сеньке я ничего не ответила, просто взяла свой рюкзак и поползла к дверце. Надо же, я думала, что он хороший мальчик, а он… Вдруг он схватил меня за ногу и сказал:

— Не уходи. Ты, наверное, пошутила, а я подумал, что врёшь. Ведь такого не бывает.

Тут я так разозлилась, что даже плакать расхотелось. Я наклонилась к нему и прошептала тихо-тихо:

— Вот если я сейчас прикажу твоей Ирме, чтобы она лизнула тебя в ухо, поверишь?

Сказала и испугалась: а вдруг она не послушается? Но деваться было некуда. Я уставилась на Ирму и стала рисовать в уме картинку, как она лижет языком Сенькино ухо. Она сначала не реагировала, но потом посмотрела мне в глаза, забеспокоилась, заёрзала, встала, подошла к Сеньке, два раза лизнула его в ухо и опять легла.

Уф! Я сразу успокоилась, а Сенька сидит и смотрит на меня вытаращенными глазами и сказать ничего не может.

Потом помотал головой и просипел:

— Как ты это сделала? Ты ведь ничего не произнесла, даже шёпотом. У тебя даже губы не шевельнулись ни разу, я смотрел очень-очень внимательно. Ты колдунья?

И я увидела, что он испугался — смелый Сенька, который не побоялся выйти, когда его у школы ждали трое из «Г» класса, чтобы за что-то побить, а в нашем «Г» почему-то учатся самые глупые и дикие… Так вот, этот Сенька испугался меня, девчонки. И мне стало его очень жалко. Мало того что он ушёл из дома, ночь провёл на лестнице, с утра сидит под полом у фазанов, голодает, спит на газетах, мёрзнет, переживает за маму, держится из последних сил. А тут ещё я пугаю его. Если я не просто девочка Вика из соседнего подъезда, а колдунья, то на кого же ему опереться? И я решила ему всё-всё рассказать, хотя Катя и говорила мне, что лучше никому не открывать мою тайну. Что мне от этого может быть плохо. Я вздохнула, выдохнула и начала…

Я рассказала, как меня выбрала кошка Катя; как она научила меня говорить с ней без слов; как я поняла, что могу говорить не только с ней, но и с собаками, когда на Катю бросилась его Ирма, а меня защитил Юлин ньюф Мишка. И что я не была уверена, что смогу разговаривать со всеми собаками, и поняла, что смогу, только сегодня, когда пошла его искать. И очень боялась, что его Ирма меня не захочет послушаться, ведь рядом он, Сенька, её хозяин, а она обязана слушаться только его.

Сенька слушал и почти не дышал от изумления. Рот у него открывался, он его захлопывал, а рот открывался опять. Когда я кончила рассказывать, то попросила, чтобы он дал клятву никому-никому, никогда-никогда не рассказывать об этой моей тайне, потому что мне тогда будет плохо. Об этом меня предупредила Катя. А я ей верю. А ему я всё рассказала, чтобы он понял, что это правда, и поверил мне. И ещё потому, что я ему верю как благородному человеку.

Сенька глотнул, часто закивал и сказал хриплым голосом:

— Клянусь! Пусть я умру на месте, если кому-нибудь открою твою тайну! А ты всё-таки немножечко колдунья.

Потом спросил:

— А с людьми ты можешь так разговаривать, ну, картинками, без слов?

Я сказала, что не знаю, ещё не пробовала.

Он ещё подумал и опять спросил:

— А читать мысли у других людей можешь?

Я сказала, что не пробовала и не хочу.

А он вдруг предложил:

— А давай попробуй? О чём я сейчас думаю?

Вот тут я испугалась и пожалела, что всё ему рассказала. И объяснила, что очень устаю от мысленных разговоров и сегодня уже ничего больше узнать не смогу, а о чём он думает и так ясно: о том, что мама волнуется и не лучше ли вернуться домой.

Тут он в первый раз улыбнулся и сказал:

— А как же бабка?

Я ответила, что бабка, наверное, тоже переживает и уже раскаялась. Всё-таки он, Сенька, её родной внук.

Сенька сразу повеселел, сказал, что я точно самая лучшая девочка в Москве, и начал собираться. Ирма сразу всё поняла, вскочила и подбежала к дверце. Мы высунулись из-под фазаньего вольера, огляделись — народу никого, — вылезли и пошли окольными путями, чтобы подойти к дому сзади, где никто не ходит.

⠀

* * *

⠀

Мы шли по дорожке вдоль оврага, а там были железные поручни, чтобы не свалиться вниз. На одном из них сидела ворона. Она не улетала, хотя мы шли прямо к ней и с нами была собака. Сидеть вороне было неудобно. Лапы скользили по железу, она всё время взмахивала крыльями, чтобы не перевернуться вниз головой, а когда мы подошли совсем близко, вдруг стала каркать, глядя прямо на нас.

Мы остановились. Сенька подтянул Ирму поближе к ноге и спросил:

— Чего это она?

Я тоже удивилась: обычно вороны опасаются людей, а эта какая-то бесстрашная. А ворона всё каркала, будто просила о чём-то, и смотрела на меня. И я вдруг увидела в своей голове дерево и что-то чёрное, трепыхающееся внизу, и поняла, что это тоже ворона и что она попала в беду.

Я так охнула, что Сенька испугался. А я огляделась, увидела почти рядом это дерево и быстро сказала Сеньке, что нужно идти спасать кого-то из вороньих родственников. Может быть, даже сына или дочку.

Сенька аж застыл на месте и пробормотал:

— Ты и с птицами можешь разговаривать?

Я побежала к дереву. Ворона сразу замолкла и полетела за мной, а за вороной побежали Сенька с Ирмой.

Мы сразу увидели под деревом ворону, которая запуталась лапами в какой-то сетке, а сама сетка торчала из кучи строительного мусора. Ворона билась и хлопала крыльями, но ничего не могла поделать. Увидев нас, она закаркала и стала биться ещё сильнее, но наша ворона что-то крикнула ей, и она затихла и не билась даже тогда, когда я осторожно высвобождала её лапы. Наконец я освободила её.

Она взлетела на ветку и замерла: наверное, приходила в себя после страха и усталости. А наша ворона слетела с ветки, сделала круг над нами и несколько раз каркнула, но совсем другим голосом: тогда она будто умоляла, а сейчас благодарила. Я это ясно поняла и сказала об этом Сеньке, и ещё сказала, что вороны очень умные, ну, как четырёхлетний человеческий ребёнок, я это слышала по телику.

Сенька помотал головой и сказал, что теперь абсолютно верит, что я могу разговаривать со зверями. И что я, конечно, колдунья, но добрая. Добрая фея, как в сказках. Мы с ним поглядели друг на друга и побежали домой.

На нас никто не обращал внимания. Ну, идут двое школьников из школы. А почему собака с ними? Наверное, это учёная собака, она провожает хозяина до школы и сидит у школы, ждёт, чтобы проводить его домой. С таким охранником никто не страшен.

Мы не встретили никаких знакомых и уже подошли к Сенькиному подъезду, как вдруг услышали отчаянный крик:

— Сеня! Живой! Где ты был! Я чуть не умерла!

Я оглянулась и увидела Сенькину маму: плащ расстёгнут, волосы растрепались, она бежала к нему, а по щекам катились слёзы.

А сверху неслось:

— Ах ты, мерзавец! А это что за девчонка с тобой?! Это она тебя подучила?!

Я подняла глаза и увидела на балконе здоровенную бабку — такую, что сразу поняла Сенькины слова: с ней можно не бояться никаких воров-грабителей.

Я только успела крикнуть Сеньке: «Позвони мне» и поскорее помчалась домой, чтобы не попасть под их отношения. И нужно было успеть всё рассказать Кате, и ногу натереть, чтобы она стала красная и горячая, а то мама скоро уже должна прийти домой на обеденный перерыв.

Дома я быстро-быстро рассказала Кате обо всех моих приключениях.

Катя ткнулась в меня пушистой головой, и я поняла, что она одобряет мои поступки. Даже с вороной, хотя ворон она не любит.

Потом я натёрла ногу папиным жёстким полотенцем, пока она не стала красная и горячая, и тут пришла мама. Сначала она удивилась, когда увидела меня, потом забеспокоилась, осмотрела ногу, подвигала ступню туда-сюда, а я на всякий случай пискнула два раза, будто мне чуть-чуть больно.

Мама намазала ногу какой-то мазью, и я поскорее сказала, что мне стало легче, но не переставала прихрамывать, чтобы мама не догадалась о моём вранье. И мы сели обедать.

За обедом я сказала маме, что, когда сидела в парке, ко мне подошёл Сенька из пятого подъезда со своей Ирмой, что он ушёл из дома, потому что его приезжая бабка заявила, что с Ирмой жить не станет. А я его уговорила вернуться, и он проводил меня до лифта. Мама сказала, что я молодец и поступила правильно.

Когда мама ушла обратно на работу, я стала ждать Сенькиного звонка. Я даже волновалась: вдруг его всё равно заставят выгнать Ирму и ему придётся снова убегать из дома?

Сенька скоро позвонил и сразу закричал в трубку, что мама оставила Ирму дома, а бабке сказала, что сын ей дороже. А если бабке не нравится, как мы живём в нашей семье, то она может уехать обратно в свой Углич. Тогда бабка стала охать и хвататься за сердце, а мама сказала, что сейчас вызовет ей скорую помощь. А Сенька поскорее убежал в ванную, и, что там было дальше, он не знает. Сейчас бабка сидит в своей комнате, и он, Сенька, спокойно смотрит футбол по телику. А Ирма может ходить по всей квартире и лежать на диване, а не сидеть взаперти в Сенькиной комнате. А скорой помощи так и не было, наверное, бабка раздумала притворяться.

Потом он спросил, поверила ли мама, что я растянула ногу, и написала ли записку училке. Я порадовалась, что он об этом не забыл, и сказала, что всё в порядке и записка уже лежит у меня в дневнике.

⠀

* * *

⠀

На следующий день после школы мы с Сенькой вместе шли домой, а за нами тащился Васька. Он сверлил нас злыми глазами и всё время что-то бормотал. Я прислушалась и услышала что-то вроде: «Нашла себе жениха, тоже мне невеста, кошка драная!»

Я ужасно возмутилась: ну ладно, пусть кошка, но почему драная? И совсем я не драная! И никакой Сенька мне не жених, а друг. А Васька дурак! Мне очень захотелось тут же дать ему в глаз, но тогда пришлось бы пересказать Сеньке, о чём он бормочет, а этого мне не хотелось. Ну-у, не хотелось… Стыдно. А потом я подумала: почему я Ваську услышала, а Сенька — нет? Неужели я услышала Васькины мысли, а не бормотание?! А вдруг я смогу слушать мысли всех людей, которые будут мне встречаться?! И детей, и взрослых! Это же ужас!

У меня сразу испортилось настроение, и я замолчала. Сенька шёл и рассказывал, как отец учил его плавать и как он боялся утонуть, а потом вдруг поплыл, и как это было здорово. Возле дома он вдруг заметил, что я молчу, и забеспокоился, почему я ему не отвечаю. Пришлось соврать, что у меня разболелась голова. И тут я услышала, что он в этот момент переживает и думает: а вдруг мне скучно слушать про его плавание? Я сначала обрадовалась, а потом опять огорчилась. Не хотела я так узнавать его мысли. Как будто я за ним подглядываю, а он этого не знает. Подглядывать, подслушивать нехорошо. И я поняла, что мне нужно срочно посоветоваться с Катей.

Катя, как всегда, встретила меня у дверей. Откуда она знает, что вот в этом лифте еду именно я? Может, слышит мои мысли издалека? Интересно, а я могу Ваську или Сеньку услышать издалека? Я направила мысли на Ваську, пока раздевалась, но ничего не услышала. Потом подумала, что я и Катю издалека не слышу, и это хорошо. Сейчас спрошу, слышит ли она меня дома в другой комнате или когда я на улице, в школе. И вдруг в голове услышала ответ, что может слышать, только если я во дворе, а дальше уже не может. А если не захочет, то может не слышать моих мыслей даже рядом.

И вообще ничьих мыслей. Надо только научиться отключаться, это несложно. И она меня научит.

Ой, как хорошо, что у меня есть такой друг, как Катя.

Мы поели. Я рассказала Кате, как услышала Васькины мысли, как испугалась и решила спросить у неё совета. Катя села напротив меня на мой стол, где я делала уроки, и стала смотреть мне в глаза, а я смотрела на неё и постепенно понимала, что нужно делать.

Нужно в уме представить, что ты отгородилась загородкой от всех. Или от всех, кроме того, кого хочешь услышать. И эта загородка непроницаемая. А когда захочешь услышать мысли кого-нибудь, нужно будет на него посмотреть и подумать, что хочешь его услышать.

Так мы с Катей поговорили, а потом вместе заснули на диване, потому что устали. А потом я проснулась и села делать уроки, а Катя продолжала спать дальше.

⠀

* * *

⠀

Как-то я возвращалась домой через парк, увидела Юлю из нашего дома со своим ньюфом Мишкой и опять удивилась — какой же он большой. Прямо неудобно называть его Мишкой. Он Михаил или даже Михаил Михайлович. Юля была очень расстроена: ходила, что-то искала на земле, ворошила ногой листья и сердито разговаривала с Михаилом, а он гавкал и тянул её к дому. Я подошла поближе и услышала, как она ему говорит:

— Мишка, отстань. Лучше помоги… Надо обязательно найти ключи, всё равно домой без них не попадёшь. Если не найдём, придётся менять замки… Ужас!

Михаил увидел меня, выпустил из пасти Юлин рукав, подбежал ко мне и уставился на меня. И я вдруг услышала, вернее, увидела серую дверь и ключи, которые торчали из замочной скважины.

Всё ясно: Юля забыла их вытащить!

Я очень обрадовалась, что смогу помочь Юле: она хорошая, и Михаил у неё замечательный, но тут же подумала: а как же ей сказать, что про ключи я узнала от её пса? Ведь говорила мне Катя…