Эйфория от бескровной победы на Мактане выветрилась быстрее, чем запах дешевого пальмового вина. На смену триумфу пришло тяжелое, липкое похмелье реальности.

Алексей стоял в трюме «Тринидада», по колено в гнилой, черной воде, которая пахла смертью и разложением. Фонарь в руке главного плотника, мастера Андреса, отбрасывал пляшущие тени на шпангоуты, покрытые слизью.

— Смотрите сюда, генерал-капитан, — голос плотника был глухим, лишенным надежды. Он ткнул стамеской в массивную дубовую балку, которая должна была держать удар океанской волны.

Инструмент вошел в дерево мягко, как в перезревшую дыню. Без усилия, по самую рукоять.

Мастер Андрес выдернул стамеску и отломил кусок древесины пальцами. Внутри она напоминала губку. В лабиринте крошечных ходов копошились белесые, склизкие черви.

— Teredo navalis, — произнес плотник с ненавистью, словно называл имя личного врага. — Корабельный червь. Он здесь повсюду, сеньор. В этой теплой воде он жрет дерево быстрее, чем огонь.

Алексей взял щепку. Растер ее в пальцах в труху.

Это был технический дефолт.

Их корабли, эти гордые лебеди, прошедшие два океана, снаружи выглядели грозно. Их пушки сверкали медью, флаги развевались на ветру. Но внутри, ниже ватерлинии, они умирали. Их кости гнили. Их кожа истончилась.

— Сколько у нас времени? — спросил Алексей.

— Нисколько, — Андрес сплюнул в воду. — Если мы выйдем в открытое море, «Тринидад» развалится при первом же шторме. Мы не дойдем до Молукк. Мы даже до соседнего острова не дойдем. Днище — решето. Помпы работают круглосуточно, люди падают от усталости, но вода прибывает.

— Решение?

— Кренгование, сеньор. Полное. Нужно вытащить корабли на берег. Очистить днище, выжечь эту гадость, заменить доски, просмолить заново.

— Сколько времени?

— Месяц. Минимум месяц. И нам понадобятся сотни рук, лес, смола и пакля.

Алексей закрыл глаза.

Месяц.

Тридцать дней на берегу.

Это означало, что они должны разоружить корабли, снять пушки, выгрузить припасы и положить беспомощные туши судов на бок.

В таком положении они — не крепости. Они — мишени.

Любой отряд туземцев с факелами сможет сжечь их флот за одну ночь.

— Значит, мы прикованы к этому острову, — тихо сказал он. — Мы заложники.

Когда Алексей поднялся на палубу, солнце слепило глаза. Себу жил своей жизнью. Рыбацкие лодки сновали по проливу, на рынке шумела толпа.

Но что-то изменилось.

Алексей, чьи чувства были обострены Системой и постоянной опасностью, ощущал это кожей.

Взгляды.

Раньше на испанцев смотрели со страхом и благоговением. Как на богов, спустившихся с небес. Им уступали дорогу, им кланялись, женщины улыбались им, надеясь на подарок.

Теперь на них смотрели холодно. Оценивающе.

Как мясник смотрит на быка, который перестал быть полезным в плуге и теперь годен только на убой.

Хумабон изменил пластинку.

Раджа Себу был не глуп. Он был опытным политиком в своем маленьком, жестоком мире. Он увидел, что «белые братья» не уничтожили его врага Лапу-Лапу. Наоборот, они заключили с ним союз. Они дали ему подарки.

Для Хумабона это было предательство. Нарушение контракта.

Он понял: эти пришельцы не его личная гвардия. Они — самостоятельная сила. И эта сила становится опасной.

А теперь он видел, как испанцы день и ночь качают воду из трюмов. Он видел, что их паруса висят лохмотьями.

Он чуял слабость.

Как акула чует каплю крови в воде за километры.

Алексей прошел в свою каюту.

Интерфейс Системы горел тревожным красным цветом.

    [Статус отношений: Раджа Хумабон]: Недоверие / Скрытая враждебность.

    [Динамика]: Резкое падение лояльности (-40 пунктов за сутки).

    [Угроза]: Высокая. Вероятность предательства — 85%.

    [Анализ]: Объект считает, что вы нарушили вассальную клятву. Он ищет способ устранить угрозу и захватить активы (корабли и оружие).

— Кризис ликвидности доверия, — прошептал Алексей, наливая себе теплой воды. — Мы банкроты, господа. Наши акции рухнули.

В дверь постучали.

Вошел Энрике, его переводчик. Он был бледен, его руки тряслись.

— Сеньор адмирал... — пролепетал он. — Там... прибыл визирь раджи.

— Впусти.

Визирь вошел, кланяясь так низко, что его нос почти касался половиц. Он был одет в свои лучшие шелка, пах благовониями так сильно, что перебивал запах гнили из трюма.

Но его глаза не улыбались. Они бегали по каюте, отмечая каждую деталь: оружие на стене, карты на столе, усталость на лице адмирала.

— Приветствую тебя, великий капитан, брат моего господина, — начал визирь елейным голосом. — Раджа Хумабон шлет тебе свою любовь и тысячу извинений.

— За что извиняется мой брат? — спросил Алексей, не предлагая гостю сесть.

— За то, что он был так занят государственными делами и не мог уделить тебе время. Но теперь он хочет исправить это. Завтра — великий день. День полной луны.

Визирь достал из рукава свиток, перевязанный золотым шнуром.

— Раджа устраивает великий пир. Прощальный пир в честь вашей победы и скорого отбытия. Он хочет вручить тебе дары для твоего короля. Золото, жемчуг, драгоценные камни. Все, что он обещал.

Алексей принял свиток. Он жег руки, как раскаленный уголь.

«Прощальный пир».

«Скорого отбытия».

Хумабон знал, что они не могут уплыть. Он знал, что корабли гнилые.

Значит, это ловушка. Классическая, как в плохой пьесе.

В реальной истории именно на таком пиру, устроенном после смерти Магеллана, перерезали верхушку испанского командования. Хуан Серрано, новый капитан, умолял о выкупе, но его бросили умирать.

Теперь сценарий повторялся. Только Магеллана (Алексея) хотели убить не в воде, а за столом.

— Передай радже, — сказал Алексей, глядя визирю в переносицу, — что я польщен. Мое сердце поет от радости. Мы придем.

Визирь поклонился еще ниже, скрывая торжествующую ухмылку.

— Раджа просит, чтобы пришли все твои офицеры. Все капитаны. Все кормчие. Он хочет почтить каждого героя.

— Разумеется, — кивнул Алексей. — Герои любят почести.

Когда дверь за визирем закрылась, Алексей скомкал свиток и швырнул его на карту.

— Собрать совет, — приказал он Энрике. — Быстро. И позови Инти.

Через час в каюте было тесно и душно.

Элькано, Пигафетта, Эспиноса, Карвальо, Ганс-канонир. Все они сидели с мрачными лицами. Новость о состоянии кораблей уже разлетелась по флоту.

— Мы не можем идти на этот пир, — заявил Элькано, ударив кулаком по столу. — Это «Красная свадьба». Он перережет нам глотки, как только мы поднимем кубки.

— Если мы не пойдем, — возразил Алексей, — это будет объявлением войны.

— Мы и так на войне! — крикнул Карвальо.

— Нет. Пока это холодная война. Дипломатическая игра. Хумабон улыбается. Если мы откажемся, мы покажем страх. Мы покажем, что знаем о его планах. И тогда он ударит.

Алексей подошел к иллюминатору.

— Посмотрите на берег. Видите эти огни? Там две тысячи воинов. А нас — сто пятьдесят боеспособных, измученных цингой и дизентерией людей. Наши корабли тонут. Мы не можем уплыть. Мы не можем маневрировать. Мы сидим в мышеловке.

— И что вы предлагаете? — спросил Пигафетта, его перо замерло над бумагой. — Пойти и умереть вежливо, с вилкой в руке?

— Мы пойдем, — твердо сказал Алексей. — Но мы пойдем не как гости. Мы пойдем как солдаты.

Он обвел взглядом своих офицеров.

— Слушайте внимательно. Это будет самая сложная операция за все время пути. Сложнее пролива Всех Святых.

— Мы не берем с собой всех, — начал он диктовать план. — Половина экипажа остается на кораблях. Орудия зарядить картечью. Фитили держать зажженными. Ганс, твоя задача — держать дворец раджи на прицеле. Если услышишь выстрел или увидишь ракету — стреляй без предупреждения. Сноси крышу дворца. Плевать на нас. Главное — посеять хаос.

Немец угрюмо кивнул.

— Те, кто идет со мной, — продолжил Алексей. — Никаких парадных камзолов. Надеваем кольчуги. Сверху — легкие куртки, чтобы не было заметно. Каждому — по два пистолета под одежду. Кинжалы в сапоги.

— А еда? — спросил вечно голодный Эспиноса.

— Ни крошки. Ни капли вина. Мы скажем, что у нас религиозный пост. Пост перед... — Алексей усмехнулся, — перед долгим путешествием. Я возьму свою воду.

— Это не спасет от тысячи копий, — мрачно заметил Элькано. — Если они запрут двери и подожгут зал...

— Спасет другое.

Алексей посмотрел на Инти, которая сидела в углу, молчаливая как тень.

— Инти, ты пойдешь с нами.

Она подняла глаза.

— Я? Женщина на совете воинов?

— Ты не просто женщина. Ты — голос. Ты будешь переводить. Но главное — ты будешь моими глазами. Ты видишь то, чего не видим мы. Ты видишь ложь. Ты видишь яд.

— А еще, — добавил он, — у нас будет страховка.

Алексей достал из сундука предмет, завернутый в промасленную тряпку. Это была граната. Примитивная, фитильная бомба, чугунный шар, начиненный порохом.

— Я положу это на стол перед собой. Как сувенир. И я скажу Хумабону, что это — «яйцо дракона». И если оно упадет... дракон проснется.

В каюте повисла тишина. Офицеры переглядывались. План был безумным. Самоубийственным.

Но другого не было.

— Мы должны выиграть время, — сказал Алексей. — Нам нужно разрешение на ремонт. Нам нужны рабочие руки и лес. Мы должны заставить Хумабона дать нам это. Или мы умрем.

— Как мы заставим его? — спросил Элькано. — Шантажом?

— Нет. Жадностью. Мы предложим ему сделку, от которой он не сможет отказаться. Сделку больше, чем смерть врага. Мы продадим ему будущее.

Вечер перед пиром был наполнен лязгом стали. На кораблях чистили оружие, проверяли замки пистолетов, точили мечи. Люди писали завещания.

Алексей стоял на корме, глядя на темную воду.

Система выдала предупреждение:

    [Событие]: «Прощальный пир» (Историческая развилка).

    [Риск]: Критический.

    [Цель]: Выжить. Заключить контракт на ремонт.

    [Совет]: Хумабон труслив. Он нападет только если почувствует абсолютное превосходство. Лишите его этой уверенности.

— Инти, — позвал он.

Она подошла неслышно.

— Ты боишься? — спросил он.

— Боюсь, — честно ответила она. — Я вижу смерть над этим островом. Она кружит как стервятник. Хумабон уже поделил вашу одежду. Он обещал своим женам твои пуговицы.

— Пуговицы придется отрывать с мясом.

— Почему ты не убьешь его сейчас? — спросила она. — Ганс может выстрелить из пушки прямо в его спальню.

— Потому что тогда нас убьют его люди. Их слишком много. Нам нужен мир. Пусть худой, гнилой, купленный за ложь, но мир. Нам нужно починить корабли.

Алексей взял ее за руку. Ее ладонь была холодной.

— Завтра ты будешь сидеть рядом со мной. Если начнется резня... падай под стол. И не вставай, пока я не скажу.

— Если начнется резня, — ответила она, глядя ему в глаза, — я буду стоять рядом. Я не прячусь под столами, Алексей. У меня тоже есть нож.

Утро «праздника» выдалось серым. Низкие тучи висели над Себу, обещая дождь.

Шлюпки с офицерами отчалили от кораблей.

Алексей сидел на корме первой шлюпки. Под его бархатным камзолом была надета миланская кольчуга тонкого плетения. Тяжелая, неудобная, она давила на плечи как грехи прошлого. За поясом, под тканью, были два заряженных пистолета. В кармане — граната.

Он смотрел на приближающийся берег. Там, на пристани, уже играла музыка. Били барабаны, дудели трубы. Толпа туземцев в праздничных одеждах махала пальмовыми ветвями.

Все выглядело красиво. Идеальная декорация для казни.

— Улыбайтесь, господа, — сказал Алексей своим людям, не разжимая губ. — Улыбайтесь так, словно вы идете на свадьбу к любимой сестре. Хумабон должен видеть нашу радость. Он не должен видеть волка под овечьей шкурой.

Когда они ступили на берег, их встретил сам Хумабон. Раджа сиял. Золота на нем было больше, чем весил он сам.

— Брат мой! — воскликнул он, раскинув объятия. — Наконец-то!

Алексей шагнул ему навстречу. Он обнял раджу.

Жестко.

Так, чтобы Хумабон почувствовал твердость железа под бархатом.

Раджа замер на секунду. Его глаза расширились. Он понял.

Алексей отстранился, держа его за плечи. Улыбка на его лице была холодной, как лезвие бритвы.

— Я так рад тебя видеть, брат Карлос, — сказал он громко. — Я принес тебе подарок. Тот самый, о котором мы говорили.

Он не сказал, какой подарок. Но Хумабон почувствовал, как ствол пистолета, скрытого под одеждой, уперся ему в живот во время объятия.

— Идем к столу, — голос раджи дрогнул, но он сохранил лицо. — Вино ждет.

— Идем, — согласился Алексей. — Но помни, брат. Мои корабли смотрят на нас. И у них очень громкий голос.

Процессия двинулась ко дворцу.

Алексей шел рядом с раджой, держа руку на перевязи. Элькано и остальные шли следом, положив руки на эфесы шпаг. Они шли не как гости. Они шли как конвой.

В воздухе пахло жасмином, жареным мясом и страхом.

Пир начинался. И главным блюдом на нем должна была стать жизнь.