Когда на сцену выходит Сена в воздушном шедевре от Гевы, сшитом эксклюзивно для нее, мы с Долговым моментально забываем про наш чёрный юмор, и таем, как и большинство родителей, считая своего ребёнка самым чудесным на свете.

Впрочем, умиляются все. Наша звёздочка такая трогательная в своей застенчивости. Смотрит робко в зал и немного скованно начинает танцевать. Я знаю, как сильно она волнуется и стесняется, поэтому до слез горжусь ею: тем, как отважно она уже в таком возрасте преодолевает себя, свои страхи. С каждой секундой у неё это получается все лучше и лучше, скованность постепенно уходит из движений, оставляя лишь легкость и грацию. Удивительно, но, несмотря на высокий рост и нескладные, как у кузнечика, длинные, тонкие ножки и ручки, Сена очень пластична.

— Это она в меня, — конечно же, не может обойтись Долгов без нарциссовых ремарок.

— Кто бы сомневался, — со смешком закатываю глаза, Наталка понимающе хмыкает.

— А че ты смеешься? У меня даже в боксерских кругах было погоняло — танцор…

— Да-да, мы уже поняли, все лучшее — это ты и твои гены, — отмахиваюсь от него и концентрируюсь на выступлении Булочки.

Она идеально исполняет свой танец и в конце получает заслуженные овации. Долгов, конечно же, аплодирует громче всех и спешит с букетом к сцене, а я не могу сдержать слез. То, с какой нежностью и трепетом он относиться к нашей малышке — всегда трогает меня до глубины души. Вспоминаю своего папу, себя маленькую…

Интересно, проявляй он ко мне больше внимания, повелась бы я на Долгова? Нужен ли был бы мне кто-то взрослый, опытный, кто все за меня решит, позаботиться обо мне и подарит недополученный трепет и нежность?

Знаю, бессмысленные вопросы. Я не жалею о том, как в итоге сложилась моя жизнь, но ни шага из пути, которым я пришла к ней, я не пожелаю своей дочери. Поэтому надеюсь, что в это самое мгновение, пока папа галантно вручает ей букет, у нее формируются правильные установки и модели, которые однажды уберегут ее от неправильного выбора и недостойных отношений.

Серёжа, шепнув что-то, целует ее ручку, отчего наша звездочка смущенно прячет личико в цветах, лучась счастливой улыбкой.

— Ой, ну, ты глянь на них, — умиляется Наталка, я киваю и улыбаюсь сквозь слезы. Правда, недолго. Стоит только взглянуть на сиротливо лежащую на сидении камеру, как хочется хлопнуть себя по лбу. Что же я за дурында-то такая?!

Серёжа меня точно прибьет.

И да, первое, что он спрашивает, вернувшись на своё место:

— Сняла нас?

— Э-э… там что-то с кнопкой. Не включается, — вру, как и всегда, совершенно бездарно, и Долгов, естественно, все понимает.

— С кнопкой, значит, — тянет он недовольно, демонстративно включая камеру.

— О, заработала! — продолжаю свой бесталанный театр.

— Представь себе, если взять ее в руки, — ожидаемо получаю ироничный ответ.

— Просто у тебя они золотые, любимый, — невинно хлопая ресницами, прибегаю к самому проверенному средству по укрощению недовольства мужчины.

— Не прокатит, — снисходительно шепчет Долгов, будто от того, что он раскусил мои нехитрые уловки что-то изменится. Наивный дурачок.

— Угу, — мурчу самодовольно, нежно поглаживая наш «золотой запас». И да, проверенная тысячелетиями тактика действует. Боковым зрением улавливаю улыбку. Сережа качает головой и тихо смеется, видимо, сообразив наконец, что прокатило еще в первую секунду.

— Паскуда ты, Настька.

— Ш-ш, сейчас мальчики будут выступать, — киваю на сцену, где начинается выступление младших классов.

Наши сорванцы не в пример сестре чувствуют себя на сцене очень вольготно. Всеобщее внимание их ничуть не смущает, наоборот, вызывает ещё большее воодушевление, и они горланят так, что не слышно даже музыку, не то, что других детей. Конечно, это не может не вызывать улыбки и смех, но нашим сыновьям все до лампочки, они в ударе.

Долгов тоже веселится вовсю и наслаждается. У него на лице так и написано очередное, отцовское, гордое: «это они в меня!». С чем с чем, а с этим, определенно, не поспоришь. Я такой непосредственностью похвастаться не могла, мне и сейчас немного неловко. Только наших сыновей и слышно, будто остальные у них на подпевках. И все бы ничего, но тут начинаются сольные партии, и Никита в последнем куплете забывает слова. Музыка играет, а он растерянно открывает рот, не зная, что делать. Я тоже не знаю, хочу встать и начать хлопать, чтобы как-то разбавить градус напряжения, и подбодрить моего малыша, но Долгов удерживает меня.

— Подожди, посмотрим, как выкрутится.

— Не собираюсь я ничего жда… — хочу огрызнуться, но тут Никитка яростно топает ножкой и выдает пару отборных выраженьиц в отцовском стиле, отчего весь зал шокировано ахает, а мне уже не то, что встать, мне хочется провалиться сквозь землю.

— Кажется, самое время начать притворяться, что это не наш ребенок, — смеется Долгов вместе с Гридасовыми, само собой ничуть не смущенный устроенным балаганом. Ему напротив такой “концерт” гораздо больше по душе. Он мгновенно воодушевляется, и даже поддакивает какой-то чванливой бабке, в сотый раз брюзжащей:

— Какой кошмар!

— И не говорите, — вполне себе правдоподобно изображает он солидарность, а бабка, будто только и ждала единомышленника, мгновенно приседает ему на уши. Пока ведущий заминает неловкий инцидент какими-то шутками и объявляет следующий номер, Долгов с бабусей ведет милейшую беседу на тему невоспитанных детей и их “дебилов — родителей”. Чего только в наш с Сережкой адрес ни прилетает от прелестной старушенции, похожей на божий одуван в этом розовом костюмчике от Шанель. Вплоть до того, что таким, как мы размножаться строго запрещено.

— Как думаешь, когда его бомбанет? — кое-как сдерживая смех, шепчет Наталка.

— Сплюнь! — делаю страшные глаза, потому что, если Долгову надоест придуриваться, мало никому не покажется.

Увы, поздно. Аннушка уже разлила масло, да и любые ритуалы бессильны, когда кто-то начинает при Сереже хаять русских. Удивительное дело, но вдали от Родины он вдруг стал страшно патриотичным. Поэтому, когда бабуся ступает на тонкий лед, Долгов моментально теряет все напускное радушие.