Маршрут наследника был длинным. Цесаревич Александр отбыл из Петербурга 2 мая и для начала посетил несколько городов и монастырей в центральной России, затем двинулся на северо-восток через Кострому и Вятку на Северный Урал, откуда перебрался в Сибирь. Далее маршрут пролег на Южный Урал, Волжский регион, губернии к югу от Москвы и западнее, где четверть века назад прошли самые важные наполеоновские сражения. Затем Александр остановился на две недели в Москве, чтобы ознакомиться с Первопрестольной. 3 августа после трех месяцев разлуки он очень эмоционально встретился со своей матерью императрицей Александрой Федоровной, а 9 августа продолжил путь и посетил места к востоку от Москвы. В конце августа императорская семья собралась в Вознесенске (Херсонская губерния) на десятидневные учения и парады в честь 25-летия 1812 года, где присутствовали и зарубежные гости, потом царская семья провела время в Одессе и Крыму. Наследник ходил на корабле вместе с отцом в Геленджик и Анапу, потом вернулся в Керчь, тем временем его отец посетил Южный Кавказ. Далее Александр вернулся в Крым, оттуда выдвинулся в отдельные губернии Украины и вновь встретился с отцом в октябре в Аксае – поселении донских казаков недалеко от Ростова. Оттуда они вдвоем быстро проехали на север через Новочеркасск, Воронеж и Москву, вернувшись в декабре в Петербург (где через несколько дней сгорел Зимний дворец – см. десятую главу).

Расстояния впечатляющие, а график был плотным. Например, 1 июня наследник выехал с утра из Тюмени, пересек Туру – реку семикилометровой ширины из‑за весеннего разлива, – затем преодолел реку Тобол по семи переправам, возникшим из‑за наводнений, и реку Иртыш. И при всем этом в тот день его свита проделала почти 275 километров, прибыв в полночь в Тобольск. Когда наследник приехал в Москву – задолго до окончания путешествия, – митрополит Филарет с полным основанием заявил: «Обходя страны России, уже ты простерся далее, нежели кто-либо из царей».

Путешествие бывало тяжелым, а неприятности – частыми. Жуковский рассказывал, что, сойдя в степь с Уральских гор, партия обедала «с ужасным множеством мух» и ночевала «с великим множеством тараканов». В Перми толпы встречающих подняли такие клубы пыли, что цесаревич «был вынужден глубже надвинуть на лицо фуражку и закрыться шинелью». Дождь приносил вожделенное облегчение. Юрьевич отмечал, что короткий, но сильный ливень после Перми «доставил нам удовольствие проехать в эти два дня без пыли». Но если скромный дождик приятно очищал воздух, то сильный задерживал, превращая дороги в грязное месиво. На подъезде к Касимову (Рязанская губерния) экипаж наследника увяз на заболоченной после ливня прибрежной полосе, и местные не сразу смогли его вытянуть. В августе Юрьевич сетовал, что свита с трудом добралась до Владимира – «дорога премерзкая и сверх того от старой деревянной дороги претряская во многих местах». Навестить Чугуев недалеко от Харькова и вовсе оказалось невозможным: «Такая грязь, что вообразить трудно; на каждом шагу останавливаются лошади, теперь не путешествие, а грязешествие».

Бывало в дороге жарко и скучно. Три дня на пути к Оренбургу они не видели ничего, кроме пылающей жаром открытой степи. Юрьевич писал: «Вообрази себе голую равнину, необозримую степь, без жизни, без людей, без куста зеленого». Жуковский подтверждал: «Но ни куста, ни капли воды. Все покрыто ковылем и пусто. Взволновавшаяся и окаменевшая пустыня». После двух невыносимых ночевок «в душных комнатках, набитых мухами и тому подобными насекомыми» Оренбург предстал «оазисом в киргизской степи». Но после города начался «один из самых трудных переездов наших и по количеству верст, и по песчаной степной дороге, и по нестерпимому жару», когда экспедиция двинулась на запад в Уральск, почти все «с жадностью бросились» в реку Урал. Москва в июле оказалась такой же душной, и после пиров, прогулок и осмотра достопримечательностей «в три месяца нашего странствия мы не чувствовали такой усталости». Утомляли даже новые впечатления. Меньше чем через две недели после отъезда Юрьевич писал из Костромы: «Мы все в городах под вечер без ног и без памяти. Так много предметов, так много лиц новых, что в уме нельзя уладить всего, нельзя привести в порядок идей». И в самом деле, довольно быстро становилось ясно – по крайней мере, некоторым, – что знакомство с Россией получится разве что поверхностным. Жуковский уже 6 мая писал императрице, что

не ждет от нашего путешествия большой жатвы практических сведений о состоянии России: для этого мы слишком скоро едем, имеем слишком много предметов для обозрения, и путь нам слишком определен.

Программа менялась от места к месту, но в большинстве случаев за прибытием в город немедленно следовало посещение главного собора. Затем наследник обходил со свитой местные заведения: школы, больницы, тюрьмы, военные объекты, благотворительные заведения, монастыри и фабрики. Каждый город устраивал выставку местной промышленности и ремесел – важный аспект в познаниях наследника о стране. Герцен в вятской ссылке получил от местного губернатора задание устроить как раз такую выставку и лично провел по ней цесаревича. В программу визита входили также трапезы с местными чиновниками, а купцам и иногда извозчикам доставалась честь подать хлеб-соль при ритуальной встрече высоких гостей. Наследник показывался обычным подданным с балконов или из окон – почти всегда под слезы радости, восторги, вздохи и крики «ура». «Иллюминацию» на остановках обеспечивали бессчетные лампы и фонари. Так, 23 мая в Перми, когда подъехал обоз наследника,

весь город заблистал тысячами плошек и фонарей… С высокою колокольни кафедрального собора Пермь казалась утонувшею в море огня, а самая колокольня, собор, как и вся набережная, также залитая огнем.

В Кременчуге сиял мост через Днепр, а на обоих берегах зажгли и пустили по воде несколько бочек, «что с отражением огней на Днепре делало величественный и довольно приятный вид». Наследник часто одобрительно отзывался об «иллюминации» городов в своих письмах.

Обязательным событием в вояже наследника по губернским столицам были балы. Эти значительные для местного общества события дарили пьянящую возможность танцевать в обществе будущего императора. Александр писал отцу из Тобольска, что туда на бал съехались участники даже из Томска (преодолев около 1600 километров), и бал оказался лучше, чем ожидалось. Балы в Казани и Харькове тоже были «прекрасные, великолепные». Юрьевич описывал оба бала буквально теми же словами. Бал в Одессе, куда императорская семья и множество гостей съехались в начале сентября, особенно впечатлил. Юрьевич, задаваясь вопросом, сколько же это стоило, замечал, что «на бале Императрица имела столько на себе бриллиантов, как я, кажется, никогда на ней столько не видел». При этом «русские красавицы» в таких местах, как Пенза и Рязань, Юрьевича впечатлили, а в Одессе, напротив, он не нашел «ни одного лица порядочного из женщин». Другие балы впечатляли меньше, но тем не менее были серьезными мероприятиями. Бал в Екатеринославе был «препорядочный» для этого города, докладывал Юрьевич: местные сумели украсить и осветить зал «изрядно» и «набить хохлачками» со всех окрестностей – «некоторые из них имели весьма хороший туалет, а другие, кажется, в маменькиных свадебных платьицах выплясывали контрдансы хоть куда». В Оренбурге генерал-губернатор устроил посреди казахского лагеря огромную галерею, где имелись все составляющие бала в европейском стиле – и великий князь танцевал до глубокой ночи с «оренбургскими красавицами», которых оказалось больше, чем он ожидал. «Настоящий степной» праздник, заметил наследник.

Другие балы оставляли желать лучшего. Бал в Калуге, по отчету Юрьевича, был в сравнении с другими «не блестящим, но весьма усердным». Не отличился и Воронеж. Свиту удивило приглашение на бал в Вятке, поскольку в этой губернии было мало дворянства. Оказалось, бал устроен местными купцами и довольно примечателен:

Несколько разодетых купчих (впрочем, половина из них по моде); да две-три чиновницы, жены служащих в Вятке <…> стояли полукругом в довольно порядочно освещенной, но не высокой зале в доме здешнего купца; мужья их, купцы и чиновники, в противоположной стороне.

Потом завелась музыка. «Музыканты, аматёры большие до хмельного, были под караулом на хорах, чтоб не разбежались по кабакам». Вспоминая этот день позже (и явно вдохновляясь склонностью русской литературы изображать провинциальный бал верхом неуклюжести и невыносимой банальности), Герцен позднее фыркал: «Бал был глуп, неловок, слишком беден и слишком пестр». И все же наследник станцевал две кадрили с местными дамами, а в тот момент Герцен (возможно, опасаясь перлюстрации) отзывался о событии совсем не так презрительно. Он писал своей возлюбленной:

Сейчас с бала, где был наследник. Ночь поздняя, и я устал ужасно. Поздравь меня, великий князь был очень доволен выставкой, и вся свита его наговорила мне тьму комплиментов, особенно знаменитый Жуковский, с которым я час целый говорил.

Но даже и балы стали приедаться. Юрьевич сетовал уже в начале пути: «Нас преследуют с приглашениями на балы; везде мы находим депутатов дворянства из разных губерний с приглашениями». Порой обстоятельства позволяли вежливо отказаться. Владимирская знать, стремившаяся, как и во всех городах, заполучить наследника к себе, с разочарованием услышала, что Александр посетит город на Успенский пост, когда празднования и балы запрещены. Другие мероприятия были неизбежны и обязательны. По мере путешествия через Казань, Симбирск, Пензу и Тамбов их количество неуклонно росло. Юрьевич писал жене:

Сейчас с бала Тамбовского. То и дело что бал за балом: не правда ли весело? Уж как надоедят мне наконец эти балы! Теперь мы вступили в район балов: почти каждый день, опомниться некогда; некогда дело делать, некогда писать за балами даже о балах.

Наследник принимал в пути прошения (одна из его главных задач), и это привело к знакомству с огромным разнообразием людей и проблем. За путешествие было получено около 16 тысяч прошений, и читать их поручалось Юрьевичу, что начинало его утомлять. Сама по себе нагрузка – это одно («столько прошений, что недостает времени привести все в порядок»), но часто непросто оказывалось хотя бы понять, о чем идет речь. Большинство прошений касались материальной помощи – такие направлялись губернаторам, которым выдали по 5 тысяч рублей для помощи бедным в их губерниях. Прошения посерьезнее шли в Петербург, а в некоторых случаях цесаревич обращался по их поводу к отцу напрямую. Так, он способствовал переводу Герцена из Вятки – если не в одну из столиц, то хотя бы во Владимир. Юрьевич просил наследника заступиться за помещика в Тамбовской губернии, чьего сына сослали в Сибирь «за шалость»; уговорил вмешаться в несколько дел западносибирский генерал-губернатор. Наследник получил прошения от староверов в Кунгуре на Урале и направил их непосредственно отцу, заметив: может, раскольники и возмутительны, но «они могут быть приведены до крайности местными властями, которые часто грубо и неосторожно приступают к выполнению благих намерений правительства». Наследник даже заступался за раскаявшихся декабристов в сибирском Кургане (возможно, по просьбе Жуковского), но по-прежнему не доверял полякам, сосланным после восстания 1830–1831 годов. («Они, как Тебе известно, поляки в душе исполняют все, что от них требуется, а в сердца их проникнуть нельзя»). С некоторыми просьбами император соглашался, и тогда Александр писал: «не нахожу слов, чтобы поблагодарить Тебя, милый Папа». Однажды, получив ответ отца, он бросился радостно обнимать людей из своей свиты; Жуковский назвал этот момент одним из своих счастливейших – хотя в итоге поэт навлек на себя гнев императора: в июне некоторые свитские получили медали из Петербурга в честь двадцатилетия свадьбы царя, а Жуковского ждала «пощечина» – его обошли.