Его разбудила мама.

– Арс! Ты вставать собираешься? Давно уже пора. Времени осталось в обрез.

А он даже глаза как следует открывать не стал. Чуть разлепив веки, глянул сквозь узкие щёлки и, конечно, не увидел, ради чего стоило бы приходить в себя окончательно и подниматься.

– Я сегодня не пойду в школу, – пробурчал сердито.

Невероятно, но мама возражать не стала, произнесла негромко и даже без тени упрёка:

– Ну ладно, отсыпайся.

Арс чуть не проснулся окончательно от подобного поворота, но сон взял своё, утянул в небытие. Зато пробудился он сразу с мыслью, что мамино смирение и попустительство не предвещали ничего хорошего, но и тогда не особо напрягся и смутился. Потому как уже не ожидал ничего другого, кроме «плохо, очень плохо, ещё хуже».

Чувства притупились, боль перестала быть острой и рваной, превратилась в тягучую, ноющую, утомительную, но уже привычную, и скорее злила, чем мучила. А вставать по-прежнему не хотелось. Зачем?

Арс бы и не встал, если бы безумно не хотелось пить: горло пересохло, его саднило и стягивало, словно заживающую рану. Даже возникало желание, как умирающему от жажды, который минимум неделю провёл без воды и уже рухнул, не в состоянии двигаться дальше, хрипло застонать «Пи-и-ить». Правда, до подобного он всё-таки не докатился. Выбрался из постели, прошлёпал на кухню, налил в кружку воды и целиком осушил за несколько глотков, потом застыл, понятия не имея, что делать дальше. Но решать самому не пришлось.

Скорее всего, мама услышала, как он тут бродил и звенел посудой, тоже пришла, окинув взглядом, констатировала чуть вопросительно:

– Проснулся, – и сразу поинтересовалась: – Завтракать будешь?

В отличие от желания пить, аппетита не было совсем, но Арс всё равно ответил:

– Буду.

Чего ж нарушать не так давно установившуюся традицию: когда тебе плохо, жри. Заедай неприятности чем-нибудь вкусным. Или просто чем-нибудь. Слаще в любом случае не станет, зато будет чем заняться.

– Бутерброды сделать или пожарить яичницу с сосисками?

– Яичницу.

Пока мама готовила, Арс дошёл до туалета, потом ещё и до ванны, сначала хотел забраться под душ, но потом плюнул – лень. Просто умылся, оделся и опять вернулся на кухню. Тарелка с обещанной яичницей и нарезанными крупными кусочками помидорами уже дожидалась его на столе.

Он плюхнулся на стул, взял в руку вилку. Мама, сделав себе кофе, тоже устроилась рядом, но пить не торопилась, обхватила обеими руками чашку, произнесла:

– Арсюш, давай поговорим, – с какими-то особыми интонациями, которые должны были настроить на доверительный лад, но, похоже, именно поэтому произвели противоположный эффект – вызвали раздражение.

Арс не откликнулся сразу, сначала демонстративно затолкал в рот побольше еды, неторопливо прожевал и только потом спросил:

– О чём?

И сам же ответил. Криво ухмыльнувшись, без промедления выдал с нарочитой брезгливостью и снисходительностью:

– О том, что ты изменяешь папе с каким-то уродом? Так я в курсе. – Ещё и добавил под конец: – И не называй меня так. Меня от этого тошнит.

Мама отвела взгляд, вздохнула, даже плечи поникли.

– Я так и подумала, что ты узнал.

– Давно, – сообщил Арс с многозначительным нажимом. – Ещё в августе.

Она опять посмотрела прямо, проговорила совсем тихо:

– И почему молчал?

Почему-почему? Потому что наивный идиот и надеялся, что всё обойдётся, наладится, а не развалится окончательно. Разве не нормальное желание человека, которому дорога и важна его семья? Ещё он верил, что для мамы так же, что она одумается и сделает правильный выбор, и тогда про прошлое можно вообще не вспоминать, будто ничего и не случилось.

Она и сейчас не желала исчезать – непокорная надежда, что мама скажет: «Я запуталась, ошиблась, но теперь осознала и решила всё исправить». Хотя не просто предполагал, а был почти убеждён, что речь пойдёт о другом, противоположном. И поначалу Арс смутился под направленным на него взглядом, но тут же опять разозлился.

– А ты хотела, чтобы я об этом сказал? – поинтересовался с неприязненным вызовом. – При папе? А самой типа слабó? Или что?

Мама кивнула, согласилась смиренно:

– Наверное, и правда было слабó.

– Не хотела меня огорчать? – предположил Арс с наигранным, почти издевательским пониманием, на мгновение с силой сжал челюсти и раньше, чем она успела хоть что-то ответить, воскликнул: – Так и не огорчай. В чём проблема? Если… – Он неожиданно для себя запнулся, но почти сразу сглотнул застрявший звук и упрямо выговорил от начала до конца: – Если ты меня действительно любишь, если тебе на меня не наплевать, тогда прекрати это.

– Я тебя люблю, – произнесла мама легко и просто. – Ты знаешь, – и всё равно помотала головой, судорожно вздохнула. – Но нет, Арс, я не могу. Даже не принимая во внимание остальное. Не могу всё оставить как есть.

Фразы звучали, Арс прекрасно улавливал их смысл – да даже заранее его знал, – но пытался отгородиться, хотя бы отчасти, сместить на другое.

– А папа-то в курсе? – он хмыкнул, кривовато усмехнулся. – Или ты ему так и не сказала?

Мама по-прежнему держалась спокойно, не реагировала на его откровенные уколы и провокации.

– Сказала.

– И что он?

– Не поверил. Ответил, что нечего устраивать представления и что актриса из меня никакая, – призналась она откровенно, свела брови. – Но… пусть как хочет, так и считает. А я… я подаю на развод. И ухожу отсюда. Прямо сейчас. Я уже и вещи собрала.

– К ним?

Он не стал называть, к кому. Разве есть варианты? И мама поняла без труда, но возразила:

– Нет. К маме. К твоей бабушке, – затем начала: – Ты…

Арс не позволил ей договорить. Теперь уже он возразил, точнее, отрезал категорично и жёстко:

– Нет, – ещё и повторил: – Нет, – разложил чётко и подробно: – Я никуда не пойду. Я останусь здесь, с папой. Зачем мне уходить с тобой, если ты нас предала? Променяла на какого-то левого мужика.

Ему тоже было не по себе: от собственных слов, от злости, с которой их произносил. Он мог бы швырнуть вилку и тарелку, подскочить с места и вообще всё здесь разнести. Но даже сейчас, когда внутри кипели отчаяние и ярость, он хорошо осознавал, насколько это бессмысленно и беспомощно.

Хуже, если только упасть на пол, как младенец, засучить ногами, устроить истерику: «А-а-а! Ты плохая! Я тебя ненавижу! Ты меня не любишь! Меня никто не любит! Если ты уйдёшь, тогда я… я…»

Грудь вздымалась от тяжёлого дыхания, ноздри раздувались, в ушах звенело, а мама говорила и говорила, пытаясь оправдаться и объяснить. Но Арс только спустя какое-то время стал её слышать и воспринимать суть.

– Я знаю, что во многом виновата, что сама по большей части создала нынешние проблемы. Не стоило выходить замуж просто потому, что тебе предложили и ты подумала: «А чего такого? Почему бы и нет?» – и посчитала этого человека подходящим.

– Но потом внезапно выяснилось, что на самом деле он не совсем подходящий, да? – вклинившись, продолжил за неё Арс, всё так же от безысходности ёрничания и жаля. – И вообще недостаточно хорош.

– Просто он чужой, – поправила мама. – Как был, так и остался, ничего не изменилось. Но поначалу это не казалось помехой и каким-то непоправимым изъяном. Я надеялась, со временем всё станет как надо. Так ведь тоже случается и вроде бы нередко. В конце концов, мы все поначалу чужие, когда знакомимся, и только постепенно узнаём друг друга, сближаемся, становимся родными.

Она сделала паузу, сжала губы, затем вывела как будто даже с сожалением:

– Но тут ничего не вышло. И вряд ли уже выйдет. А я зря тянула до последнего. Давно надо было что-то сделать. Ещё до того…

Она не закончила фразу, замолчала, не стала продолжать, но Арс, конечно, догадался. Ещё до того, как встретила Руднева. Ну да, конечно. Он же такой белый и пушистый, ни в чём не виноват. И снова в продолжение недосказанного вырвалось само, издевательски-колкое:

– …как ты изменила папе.

Мамино лицо закаменело – Арс это заметил без труда, – превратилось в застывший слепок, но взгляд она не отвела, смотрела прямо, пронзительно и горько, а голос будто высох, окончательно лишился эмоций:

– Он мне тоже изменил. Уже давно. Постоянно изменяет. Но считает, что мелкие интрижки на стороне совсем ничего не значат и не должны меня волновать. Что ему нужна новизна и это нормально для мужчины.

– Неправда! – рыкнул Арс. – Ты это нарочно говоришь.

– Можешь сам спросить у него, – безучастно предложила мама. – Ты уже достаточно взрослый. Думаю, тебе он тоже всё честно расскажет.

Но он не желал слушать и верить.

– Ты врёшь. Специально пытаешься настроить меня против него. Чтобы самой оправдаться, а виноватым сделать папу.

Она дёрнула плечом, не стала переубеждать. Зато вернулась к другой теме, высказала то, что прежде не удалось:

– Арс, пожалуйста, пойдём со мной.

А он, даже не позволив себе задуматься, а уж тем более засомневаться, опять отрезал:

– Нет. Я же сказал, что останусь здесь.

Едва не добавил «И ты оставайся» с ничем не убиваемым детским упрямством, не находя другого способа помешать, помимо банального шантажа. А мама не ринулась умолять, в который раз вздохнула и опять смиренно согласилась:

– Ладно.

И уехала. Правда уехала. С вещами. На такси, не на своей машине. Потому что ту покупал ей папа. Арс наблюдал в окно, как водила грузил в багажник чемоданы, как она садилась. Сквозь тюлевую штору, чтобы, посмотрев вверх, мама его не заметила.

Сердце давно уже сжалось, словно его сдавили безжалостной сильной рукой, и никак не хотело расслабляться. Разум терзали противоречивые мысли и желания. Но Арс ни на что не обращал внимания.

Что толку страдать и сходить с ума, если всё равно ничего не изменить? Если даже поделиться не с кем?

У него же никого не осталось: ни мамы, ни Киры. Гора? После вчерашнего – тоже сомнительно. Да друг, скорее всего, и не поймёт как надо, попытается успокоить и ободрить. А подобное Арсу нафиг не сдалось. Папа?

Тот явился с работы, как всегда, ближе к ночи, посмотрел вопросительно, когда Арс вышел к нему в прихожую:

– Привет! Ты чего?

– Пап, мама ушла, – без обиняков и вступлений сообщил Арс.

– Куда? – поинтересовался тот, расстёгивая пальто.

– К бабушке. Не в гости, а жить.

Папа вскинул брови.

– Значит, всё-таки решила разыграть этот цирк, – вывел пренебрежительно-иронично. – Надеялась, что я прибегу следом, начну упрашивать и каяться? – критично хмыкнул, разочарованно поджал губы. – А я думал, она всё же умнее, не как большинство этих идиоток, – похлопал Арса по плечу и заявил самоуверенно-беспечно: – А ты не переживай, никуда она не денется. Перебесится и сама вернётся, когда поймёт, что её капризам потакать не собираются. Типичное женское поведение. «Мне не хватает внимания, устрою-ка я вселенскую трагедию».

Затем, повесив пальто в шкаф и переключившись на ботинки, воодушевлённо предложил:

– А закажи-ка чего-нибудь поесть. Мы тут недавно в ресторан ходили… северной кухни. «Норд», кажется. Мне зашло. Довольно небанально и не чересчур экзотично. У них вроде и доставка есть. Я тебе сейчас деньги на карту кину, так что насчёт цены не заморачивайся, выбирай что понравится, и повкуснее.

Арс отвернулся, скривился. Ну надо же, и тут свелось к одному: что бы ни случилось, делай вид, будто всё фигня, молчи и заедай.