Он стоял перед ней на коленях в комнате затрапезного мотеля, прижимавшегося к федеральной трассе М4.

Стоял и рыдал. Сжимая в руке недопитую бутылку виски. А она гладила его по голове:

– Мой бедный сгоревший сержант…

– Да, сержант – сдавленно всхлипывал он, – сержант Росгвардии. Они, суки, думают, что мы сидели на блокпостах, мародерили на зачистках, что мы не воевали… Тля окопная!

Ему было за сорок, ей около тридцати. Она была уже на излете для своей профессии, но не расползлась вширь, не опустилась. Точеная восточная фигура, курчавые длинные волосы. Она была дорогая и еще могла долго работать.

Он хотел двух в номер, но, когда посмотрел на остальных, коротко отрезал бандерше:

– Валите!

А ее оставил.

Зря сержант взял еще одну бутылку «Дэниэлза»! Думал протрезветь, только вышло наоборот, и он потек – пьяными безутешными слезами.

Пьяные слезы. Говорят, грош им цена!

Только вот кто вечно бросает эти гроши на чашу весов перед Сказавшим: «Вижу каждую слезу, и даже слезинки часть некую»?

Неужели тот, другой все еще надеется одолеть Сказавшего и перевесить это своими желтыми слитками?

* * *

– Когда нас «Хаймарсами» накрыло… не нас, конечно, мы не нужны им были, колонна «Ураганов» встала на блокпосту. Капитан их, тварь, «бээрку» в кабине потерял где-то, лазил, сам искал, бойцов своих гонял в мать и в душу! Из кабинетных был, мобик гребаный! И Сереге, понимаешь, Сереге! Корешу моему голову оторвало, только потом разрыв услышал, кинуло меня о бетонку, блоки такие у нас, и все, темнота, тишина.

Очнулся, лейтенант наш меня в поле тащит. Весь в ссадинах, но на ногах. А за спиной у него горят «Ураганы», колеса плавятся, чадят. А это Херсонщина, июнь, жара страшная…

И тут у среднего в колонне детонация пошла, полетел фейерверк, вверх, вбок. Летеха упал и меня собой накрыл.

Я ему:

– Слезь, старшой, дышать не могу.

Оба в брониках, с магазинами в подсумках, все по форме. Командир любил порядок.

Сержант сделал еще глоток, и опять напрасно:

– Серега, братишка! – зарыдал он так горько и безутешно, что она сдавила его голову.

Полупустая бутылка виски выпала из его руки, и красноватая густая влага потекла из горлышка, как кровь из безголовой шеи Сереги…

Она вжала его в себя. И так подняла голову, будто хотела сказать:

– Господи!!!

Как ее звали? Эльвира? Жанна? Как их обычно зовут?

Она не плакала вместе с ним и как будто забыла, зачем они здесь.

Перед ее глазами плавилась от жара и дыма херсонская степь, стоял на перекрестке запыленный блокпост из поставленных друг на друга и положенных поперек дороги бетонных блоков, крашеных красными полосами.

На повороте блестел в свете пожара железный поклонный крест с дощечкой, где от руки было написано той же самой солдатской красной краской: «Мы русские, с нами Бог!».

За крестом чадили мощными скатами угрюмые сгорбленные «Ураганы» с длинными тяжелыми направляющими. А посередине весело рвалась и раскидывала смерть налево, направо и в небо машина заряжания, груженая БК впрок.

Женщина смотрела на это с какой-то страшной высоты, но видела все: и Серегу, страшно и непоправимо вытекшего, будто сдувшегося в густой сухой траве, лежавшего на земле, жадно и мгновенно впитавшей его кровь. И его обезображенную голову, выкатившуюся на серый растресканный асфальт шоссе.

И их в поле. Кряжистого немолодого старлея, тащившего ее сержанта.

Ее?

Она задумалась, но смотрела дальше.

Штатные бронежилеты резко чернели на поношенной уже полевой форме расцветки «мультикам». В расстегнутых от жары воротниках краснели полоски росгвардейских тельняшек.

Она все это видела отчетливо и машинально вжимала сержанта в себя, повторяя бесчисленное, простоволосое бабье «Господи!»

Но сержант снова начал трезветь, уже сам вжимаясь в ее теплое и пахучее лоно.

Вдруг он стал целовать свою придорожную женщину – в ноги, в живот.

И все пропало, она склонила голову, уже привычно закрывая глаза и чувствуя, как твердеют соски.

Женщина стала влажной, и вся та страшная, испепеляющая сухость и жара выжженной херсонской степи ушла.

Она открыла глаза и все еще так же, со склоненной головой, посмотрела на него. Но уже по-другому.

Ей уже было не жалко его, а ему – себя.

Июль 2024 г.