– Ты знаешь, я не лезу в политику. Когда приехала из Мариуполя в Москву, я вообще не понимала, как так можно жить? Как они все живут? У тебя нога горит, жженым мясом воняет, кожа лопается и пузырями пошла, одежда, где не сгорела, – прикипела к телу… а человек сидит, отвернувшись от пожара, смотрит в телевизор или уткнулся в мобильник, пиво тянет, по телефону про отпуск в Египте с дружками разговаривает…

В моем родном городе их одногодки гибнут с той и с другой стороны, глотки друг другу рвут, головы в упор из автоматов мозжат… А эти о Египте… Так было у меня поначалу в Москве. Спать не могла. Я тебе рассказывала…

– Я помню, девочка…

– Вот ты говоришь – Ипатьевский монастырь, Россия… Ты знаешь, за что воюешь. А ты знаешь, что знаю я? Что вы нас в 2014 году бросили! Да, ДНР и ЛНР прикрыли, и то не сильно. А нас, весь юго-восток, бросили! Одессу, Николаев, Мариуполь, Запорожье, Днепр…

– Днепропетровск…

– Да хоть Днепропавловск! Бросили! И Харьков, и даже Славянск не удержали. Моих родителей бросили! Соседку тетю Пашу, которая бегала на плащадь Русскую весну встречать, – бросили! За ней потом пришли, даже не из областного гестапо, из «Азова»… Пропала тетя Паша, потом в ее квартире нацики свой бордель устроили, девок таскали, наркоту. Она этажом ниже жила… Вот вернете вы себе юго-восток и что вы им скажете? Тем, кто ждал?

– Даша, я все это знаю, девочка моя. Мы сейчас за все это платим по полной, кровью своей. И вашей тоже…

– Мне месяц назад попался соцопрос, российский, не какой-то левый, а от института какого-то там стратегического планирования РАН. Так вот, там людей, готовых жертвовать чем-то, кто чем может – копейкой, личным временем, привычным образом жизни, комфортом ради сильной России, было десять процентов. Десять! Это много! Но реально – готовых отдать все, уехать на фронт воевать, мотаться в зону боевых действий с гуманитаркой, таких около одного процента. Это тоже очень много! Это почти полтора миллиона… Своих… Только вот как все эти остальные, которые про Египет, им потом в глаза смотреть будут?

…Аким не единожды впоследствии вспоминал этот разговор. Это было перед Мышкиным. Перед их последним днем.

У Даши тогда прорвалось. Она весь вечер дурачилась, но слова Егора в Ипатьевском монастыре крепко запомнила. И они ее мучили.

Вот она и поделилась этой мукой с ним.

«Много ты носишь в себе, девочка моя», – только и подумал тогда Аким; и от этого Даша сделалась еще ближе, желанней, его нежность к ней стала еще острее.

Они до самой Москвы больше не возвращались к этому разговору.

Сама их любовь, заслонявшая собой все до этого момента, забравшая их целиком и бесповоротно, – потихоньку отдалялась от них, сливаясь с беспредельным волжским горизонтом, сгущаясь в малиновый, былинный закат над маковкой левитановской деревянной церквушки над Плесом.

Оставаясь там навсегда.

* * *

Междугородний автобус Москва – Луганск марки «Ютонг» был самое то, что надо. Аким терпеть не мог суточного лежания в поезде, где хочешь не хочешь к тебе будут лезть с разговорами, особенно если ты в военной форме и едешь на фронт или с фронта.

Другое дело автобус.

Никто к тебе не лезет разговаривать, на остановках можно попить кофе, поесть. В последнее время даже перестали мучать видеофильмами.

Едешь и думаешь о своем.

Главное, чтобы работал кондиционер, была зарядка под креслом, и впереди не расселось какое-нибудь пузатое хамло обоего пола с привычкой откидываться до упора и давить всех, кто сидит сзади.

Если первое (то есть комфорт) есть, а второго (то есть хамла) нет – двадцати- и даже тридцатичасовая поездка превращается в праздник.

Кроме Акима в автобусе было еще несколько отпускников.

Но того братства, что бывает, когда люди вместе возвращаются с фронта, – не было.

Каждый вез свое непростое решение вернуться на войну – внутри себя. Отдельно.

Выбиться из этой великой отлаженной жизни на войне было легко, возвращаться трудно.

На границе с ЛНР проверили документы, у военных отпускные (у кого были), у тех, кто по ранению, – выписные эпикризы из госпиталей.

И вот уже за окнами замелькала Луганщина: Краснодон, Хрящеватое, подбитая «шестьдесят четверка» на въезде в него. Выкрашенная в черный цвет, заваленная цветами.

Не пустившая укроповские танки в беззащитный Луганск в четырнадцатом году, сжегшая два из них и сгоревшая сама.

* * *

– Ну что, братцы, решили – в больничку Аким, да и хрен с ним? – отпустил Егор давно заготовленную шутку при встрече со своими.

Он не то чтобы удивился – но с радостью и теплотой ощутил, как его и всех тех, кто возвращался на фронт после ранений, как-то по-особенному встречали сослуживцы. По-домашнему.

Странное дело: война, смерть, страдания, а русский солдат выстраивает посреди всего этого свой дом, обживается, обогревает его своим теплом, своей задушевностью, тащит в этот дом всякую гавкающую и мяукающую живность и живет. И дальше жить собирается – до Победы! И после.

Никаких жестов, никакой красивости, никаких черепов и черной смерти, никакого героизма.

Будем жить, братишка!

И умирает также спокойно, с куском колбасы в кармане, прихваченным для лающего собрата…

Дружок Акима, морпех из Севастопольской 810-й бригады с позывным Череп – так тот на Запорожье целый месяц под капотом «Урала» гнездо воробьиное хранил, пока птенцы не подросли и не улетели.

А как улетели, говорит, скучно стало, сроднился уже с ними, каждое утро заглядывал, как они там.

Это еще до укроповского контрнаступа было, когда машину не так часто гоняли…

Только русские солдаты, думал Аким, помимо позывных задушевно зовут друг друга Михалычами, Сергеичами, Алексеичами – это тоже от дома. Который они вопреки всему строят себе на передовой.