Бабуля Кошкодёрова обычно утром просыпалась очень рано. Собачка Буся ее будила тихим поскуливаньем. Окна бабкиного дома выходили на Набережную улицу, откуда был виден и мемориал, и храм, и магазин. Словом, весь центр села Надеждино.
Часам к девяти утра солнце сияло на небе – и роса совершенно высохла.
Заперев собачку, Анна Сергеевна вышла из дому, выкатила велосипед «Урал».
Здесь старики сплошь и рядом ездили на «веломашинах» – да и возникла необходимость купить хлеба и молока в магазине около интерната. Пока Анна Сергеевна запирала хату, стоя на высоком крылечке, по дороге проехали две палевых, в песочном камуфляже раскрашенные машины и огромный танк с неизвестным знаком. Судя по знаку, это были не наши.
И странная окраска машин как-то удивила Анну Сергеевну.
Проехала грохочущая колонна в сторону магазина и интерната, и бабуля поехала туда же.
На улице было несколько человек. Дед Юрка, рыбак, Абашкины с дочерью – и все только и пожимали плечами.
Абашкин качал мед. Он всегда качал мед на первых святых, на Бориса и Глеба. И смешно рассказывал о том, что бешеные дроны разлетались, пугают пчел, не дают покупателям ехать за медом.
Его жена с дочкой рассказали, что вечером по селу прокатилась на скорости БМП с нашими разведчиками – и парни оповещали, что нужно немедленно уезжать. Послушали их не все… Но все же отдыхающие не приехали купаться, значит, наверное, что-то не так? Опустевший интернат тоже напрягал.
Однако Анна Сергеевна, вероятно, была на огороде, когда по селу ездили наши разведчики, и ничего не слышала.
Ворота интерната были распахнуты настежь.
Правая калитка вообще лежала. С берега, обнимающего полуостровок интерната, доносилось жужжание бензопил и треск падающих деревьев.
Анна Сергеевна замерла на месте, прислушиваясь к крикам солдат…
– Наши? Чи не наши? На балачке говорят? – спросила она Ларискиного отца Романа, сидящего в инвалидной коляске напротив дома.
– Да хто на! Магазин закрыт, хозяйка вчера уплыла, – сказал Роман, живущий в ближайшем доме от интерната. – Побежала, як скаженная, в одних сланцах и с дочкой в полотенце!
– А инвалидов что, вывезли? – спросила Анна Сергеевна. – А как же их кошки, собачки…
– Ветврач всех потравила, на куче лежат.
– Значит, надолго уехали…
Из подсобных помещений интерната визжали голодные свиньи.
По двору бегали напуганные куры и утки.
– Что же будет, Ромочка? – спросила Анна Сергеевна.
– Да кто ж его знает…
– Почему вы не уехали?
– Да как тут уедешь… Засеку там уже на выезде из Надеждино сделали. Дубы свалили.
Анна Сергеевна грустно посмотрела на запертый на амбарный замок магазин.
– А де ж хлеба брать?
Роман как-то весь сжался, подтер нос и поскрипел на двор.
Мимо Никиного дома первые «Брэдли» проехали в полдень того же дня. Гайка залаяла, и пришлось привязать ее. Ника решила выйти, чтоб показать, что здесь, в домах, не пусто.
Хохлы шли от дальних домов к ней, и в Нике нарастало беспокойство. Нет, смерти она не боялась, боялась неизвестности.
Но похожа после бессонной от волнения ночи она была на обычную селянку уставшую.
По дворам ходили четверо. Выбивали двери, пинали куриц.
Ника сама открыла калитку. Хохлы, все четверо пришедших, были молодые, все хорошо говорили по-русски. Первый зашедший, главный у них, смерил Нику взглядом. Но та уже испуганно глядела. Это было полной неожиданностью, хоть Ника и готовилась морально.
Огромный белесый парень в американской амуниции, в прикольных шевронах на Нику даже не взглянул, прошел сразу в дом.
– Мужики е?
– Нема, – ответила Ника. – Мужа нет… Я сама санитаркой робыла, в интернате.
– Телефоны давай. Паспорт.
Ника дрожащей рукой вытащила из кармана халатика смартфон.
Паспорт был давно уже сделан на Александру Ивановну Каледину, 1980 года рождения.
Один из хохлов полистал ее соцсети и сунул телефон в карман.
– Сиди, тетя Шурка, жрать завезем тебе, если нету, – сказал первый хохол.
Они перевернули вверх дном весь дом, летнюю кухню и сарайчик, где стоял велосипед.
– Машина? – спросил один из солдат, выпинывая зимнее колесо от «Делики» из-под сенника.
– Це була у мужа, а вин меня бросил той зимой. Колеса вот не забрал…
– Погреб е?
Ника показала на погребок около летней кухни.
Тот погреб, который был полупустой. Там стояло несколько банок.
Хохлы переговаривались меж собой, в погребе взяли банку вина.
Это вино делала еще Катеринка и угостила Нику в позатом году.
– Огород не держишь?
– Николы.
– Ясно. При нас лучше будешь жить. Калитку не зупиняй, чуешь? Зупынишься, расстреляем на месте. Найдем телефон – расстреляем. Пойдешь к своим… Тоже.
Ника мелко кивала головой, опираясь на крыльцо рукой.
Как только хохлы проехали дальше, к Носову, Ника заплакала.
Носов спал пьяный, лыка не вязал, поэтому хохлы посмотрели его дом и хозяйство без его участия, ничего не нашли, застрелили собаку, которая вцепилась старшему в штанину, и поехали дальше.
Снова кружились стрекозки в нагретом воздухе, перепархивали вьюрки над пустыми огородами, небо было прозрачно и светло. Только со стороны района все содрогалось и гудело. Ника пошла на колодец, но замерла на месте.
Мимо бежали кабаны, штук двадцать – двадцать пять. Впереди секач с загнутыми клыками, за ним кабанихи и подросшие поросята.
Бежали сумбурно, перебегая с одной стороны улицы на другую. Они искали, куда бы завернуть, но в лесу стреляли, а справа были запертые людские ворота.
Наконец, кабаны нашли нежилую усадьбу, свободное для прохода место и утекли туда всей честной компанией. Ника бросила ведро и побежала домой, немножко подвывая.
Впервые Анка стреляла в человека в семь лет. В «ридного батька». Не потому что он был плох, а потому что испугалась. На ковровой попонке, пригвожденной к мазаной стене тимашевской хаты, висело ружье, прошедшее первую германскую, отбившее австриякский штык, ранивший Карпу левую щеку. Он с тех пор скрывал шрам под бородой, и в селе его звали Николашка, ведь так он был похож на последнего царя. Юбилейная хромолитография, сделанная к трехсотлетию дома Романовых, висела у Карпа Герасимовича на видном месте, под иконами.
Ну, пусть Николашка.
В селе он слыл человеком щедрым, добрым и милосердным. Как что случится, неурожай или нужен работник, все бежали к нему. И он помогал.
И Анка была Евдокией. А называли ее Анкой за точную стрельбу из любого вида оружия. В честь популярной Анки-пулеметчицы из кинофильма «Чапаев». Анка брала на всех соревнованиях грамоты, значки и призы.
В двадцать первом году Ника нашла документы в Курском архиве: ее предки сначала поселились в Тимском уезде, а чуть позже уже осели здесь, в Надеждино.
Бабушка была самой младшей дочерью, Карп Герасимович ее любил и баловал.
Кроме нее, у Анки были от первой жены Зиновии Титовны Любченковой четыре сестры и брат. А вот от второй, Улиты Семеновны, только Анка и Маруся.
Карп Герасимович соседствовал с помещиком Петром Андреевичем Усовым, с которым случилась интересная история еще до революции.
К старшей дочери приехал жених, они вот-вот должны были пожениться, справить свадьбу. А жених был граф. И кончилось дело тем, что он женился на молодой горничной Усовых Наталье.
Как так вышло? Непонятно.
Только граф с Натальей уехали из Надеждино за границу и от революции не пострадали.
А вот дочки и сам помещик бежали в чем были. В погребе, что соприкасался с межой тимашевского дома, закопан был усовский клад.
И его управляющий сразу же пошел и все вырыл. Бабушка рассказывала, что дочка управляющего по прозванию Пухтя ходила в золотых украшениях и с часиками, которые горели огнем на солнце.
Управляющему, увы, не помогло ему богатство. Позже его сослали как кулака, а часики Анка видела уже на ручке жены председателя колхоза перед войной.
И вот его молодшая дочка Анка, дитя юной страны, рожденная в год основания Союза, стреляет в него! Будто стреляет в чужое время, в смолистую воду прошлого, откуда не вынырнет уже ничто, кроме воспоминаний.
Анка в сумерках, дожидаясь мать от крестной, не признала отца. Она была в хате одна и боялась. И увидав, что кто-то открывает калитку, метнулась за ружьем и, толкнув фортку оконца, выставила ствол и выстрелила. Только чудом Карп остался жив. И после этого страхи Анки остаться одной настолько уцепили все ее жилки, что до самого конца жизни она готова была на все, лишь бы кто-то жил рядом.
Тени прошлого ли оплетали ее разум своими слоистыми побегами – или какое-то проклятие висело над женщинами ее рода… Судьба ее сложилась не так, как она бы хотела, и недовольная Анка всю жизнь тосковала без любви. Возможно, она просто не понимала, что это дано не всем.
Река полнее и раскатистее весною. Это летом она мелее, а зимой, пережив осенний водопол, снова набирает небесной воды в свои скрижальные ледовые доспехи. А когда солнце взойдет и пригреет, когда лопнут льды, небесная вода станет земной. И смешается высокое с низким. Грязное с чистым. Счастливое с несчастным. Прошла Анкина жизнь, партизанская юность, когда она делала засечки на прикладе своей винтовки. Здесь она защищала свою землю от врага в сорок третьем году… И сейчас Ника тоже попала в эту воронку. Когда чувствительно поворачивается какая-то шестеренка времени. И вот снова оружие в руках женщины…
Ника не знала, что ждет ее завтра. Через час, два… Но вспоминала бабушку, ее рассказы про Ковпака, портрет которого висел в хате. Ника подарила его Рубакину, а тот повесил на стену. Между Махно и Мазепой.
Ника еще смеялась: почему Мазепа у него висит? И Махно?
– Потому что, глядя на Мазепу, нужно помнить, как делать не надо, а глядя на Махно – что надо делать и не бояться! – отвечал Рубакин.
Интересный у него был взгляд на жизнь.
Хохлы – люди непредсказуемые, откуда ей знать, что там может им стрельнуть в голову? Поэтому Ника осторожно выходила из дома, по сумеркам, но не ночью, чтоб не засвечиваться в приборах врага, возможно, следящих за ней.
Фундамент и старый усовский погреб, скрытый в густой поросли ясеней, был подновлен и еще не рассыпался. Хохлы до него не дошли. Он был надежно спрятан в зелени малинника и запущенного сада.
Позади Никиной хаты, за обширным огородом, сейчас засеянным курторговской кукурузой, еще виднелись огромные ложбины рыбных ставков, над которыми уродливыми гигантами росли полуторавековые вербы с оплывшей корой.
Ника спрятала по-деловому в усовском погребе всю свою технику и теперь не могла туда попасть. Боялась еще отходить от дома.
С другой же стороны – возможно, это ей и спасло жизнь.
Вечером, когда в Апасово зашли первые хохлы и стали суетиться, где бы красиво поставить свои импортные САУ и минометы, стрелки занимали дома получше, повыше, подобротнее.
Вершина с грустью вспоминал, как уходили наши к Судже, на помощь своим. Он, увы, тоже остался на связи, но догадывался, что они теперь в тылу врага – и близлежащее Ветрено обречено, оно на самой границе.
Ника долго думала, как сказать Вершине, что теперь она без связи и возможности свободного передвижения. И вообще, жив ли Вершина? По факту здесь еще осталось довольно много мирных, которые вообще почему-то не боялись.
Даже жена Зайца не успела выехать.
А вот ее соседи Абашкины, муж, жена и дочь, сидели в подвале.
В Зайцевой хате встали хохлы. Всех мирных старались согнать в кучу. Но бабок не трогали. Кошкодёрова тоже осталась одна на улице. Ника хотела проведать ее, но начался обстрел – и пришлось спускаться в погреб. Там у Ники были спрятаны тетрадки с записями о прошлой оккупации, и там она под светом фонарика пережидала, когда отстреляются хохляцкие «саушки».
На их улице, прикрытой лесом, было пока что тихо. Но если бы зажгли лес, то и от улицы бы мало что осталось.
Как в этом году цвели белые акации! Сколько меда качнул Абашкин! Веселый дядька, вечно со своими шутками не пойми какими, всех развлекающий.
Категорически он отказался бросать хозяйство.
Сначала жена его уговаривала, просила, он отшучивался, все говорил, что морально не готов, уже выпимши, ноги болят, сердце ёкает. Так и дождались, что пришли хохлы и укатили его «уазик».
Как утих обстрел, Ника попыталась дойти хотя бы до Носова.
Калитка у него была открыта. Трупик собачки лежал у будки. Сам Носов спал пьяный в хате, тоже распахнутой настежь. Ника увидала на столе несколько магазинных полторашек пива, щедро уставленный подоконник – водочными бутылками и всяческим «дошираком», которому просто неоткуда было взяться.
Носов же сладко сопел. Вероятно, он сходил в сельпо и взломал его.
Ника отстегнула цепку от собачки, взяла ее на лопату и унесла на мусорную кучу на противоположную сторону дороги, где были окопы с прошлой войны, пока никому не нужные.