Андрей Викторович первый раз в жизни чего-то не ожидал. Хотя должен был.

Понятно же было, что Даша должна уехать. Понятно и то, что уехать она должна довольно-таки скоро.

Но он почему-то не ожидал.

Они шли рядом по весеннему московскому переулку, потихоньку приближаясь к Тверской. Потихоньку, потому что Даша не давала ему идти быстро.

Со стороны и не отличишь от тысяч других весенних московских пар. Он идет спокойно. Широкий, даже массивный, с квадратным лицом, без выражения.

Она, взяв его под локоть, прижавшись к нему всем телом, даже голову на плечо положила. Все-таки. Хрупкая и длинноногая. Выражение лица чуть расстроенное, чуть грустное, но с легкой улыбкой. Ее улыбкой – когда губы тянутся не вверх, а в стороны.

Бредут они нога в ногу. Из-за Даши. В сторону Тверской. Туда, где Мессерер почти всегда держит гагачий помет в руке. Потому что очень опрометчиво высовывает руку из укрытия.

Когда она спросила его, увидятся ли они еще, ему захотелось обнять ее как ребеночка. Обнять крепкокрепко и сказать, что, конечно, они увидятся, конечно, он будет рядом и никогда-никогда никуда не денется, а она может не волноваться, что он куда-нибудь денется.

Она и спросила-то как ребенок. Так могла спросить маленькая девочка. Которая ела мороженое. И глазки на мокром месте.

Он вспомнил, как в детстве, когда он был на даче у бабушки, а мама приезжала к ним только на выходные, он заранее начинал по ней скучать в воскресенье.

Мама тут. Вот ведь она. Но ты уже знаешь, что она уедет, и начинаешь думать, что будешь сидеть на березе и смотреть на шоссе, где их с папой машина не спеша ползет по изгибам дороги от поселка. А ты останешься тут один, без мамы. И ты скучаешь, хотя мама ведь пока тут. Вот ведь она. Скучаешь заранее.

И по Даше он мгновенно начал скучать заранее. Как только она спросила, увидятся ли они еще когда-нибудь. Спросила как маленькая девочка. Как ребеночек.

Он, конечно, не обнял ее. Он спокойно взял ее за плечи, посмотрел прямо в голубые глаза сквозь очки, надетые на носик, и сказал слово «да».

Вот такая неожиданность.

Такой всплеск чувств не захватывал Андрея Викторовича с детства. С тех пор, как мама уезжала, а он скучал по ней заранее. Только сейчас было сильнее. Он ведь даже взял руками ее за плечи и ведь даже в глаза посмотрел. А с мамой он себе такого не позволял.

И вот теперь они бредут по весеннему московскому переулку, Даша немножко грустная, но улыбается, потому что солнышко и потому что он сказал «да», а Андрей Викторович ошарашенный и задумчивый.

Он все думал о маме.

Тогда давно, когда она уезжала, она ему обещала. Это было так давно, что он забыл – и вспомнил только сейчас.

Когда он, маленький и серьезный, спрашивал ее, увидятся ли они еще, она ему, смеясь, говорила, что, конечно, увидятся.

А он тогда, такой же маленький и такой же серьезный, не смеясь, спрашивал, а скоро ли они увидятся. А она ему с улыбкой отвечала, что время для всех течет по-разному. Для него оно тянется, а для нее бежит. Поэтому для нее они увидятся скоро, а для него может так показаться, что не очень скоро. Но на самом деле очень даже скоро.

А он тогда, все такой же маленький, но уже совсем серьезный, даже суровый, спрашивал: а она за это время не состарится? Потому что он-то за это время не состарится. Потому что он вообще никогда не состарится. А она же за это время не состарится?

А она ему отвечала уже без улыбки, так же серьезно, как он спрашивал, что, конечно, она не состарится.

А он переспрашивал: точно-точно? А она отвечала: точно-точно!

И он еще на всякий случай уточнял: никогда-никогда-преникогда? А она его гладила по голове и обещала, что просто никогда не состарится, и все тут. Потому что слова «преникогда» нету.

И вот теперь он точно знал, что она его обманула. Она состарилась. И он, как в детстве, почувствовал, что есть силы, которые он не может побороть или остановить.

Как тогда в школе: он решил посоревноваться, кто кого пережмет на руках, с кандидатом в мастера спорта по армрестлингу Женей. Соревнование длилось две с половиной секунды, а Андрею Викторовичу показалось, что он рукой, согнутой в локте, только что попытался остановить товарный поезд.

Соревнование длилось так долго, потому что они долго выполняли захват.

И вот тогда он физически почувствовал, что есть вещи, которые он не может остановить ни рукой, ни ногой, ни даже мыслью.

А сейчас это чувство захватило его всего – сильнее, чем тогда, потому что сейчас он осознал его.

Время он не мог остановить мыслью, не говоря уже о руках и ногах. А оно неслось еще более неумолимо, чем Женина рука.

Андрей Викторович ведь и сам себя обманул. Он тоже состарился. Как минимум с тех пор, когда объяснял маме, что он состариться не может. И время неумолимо тащило дальше его самого. Вместе с руками и ногами. И мыслями.

Он вспомнил про свой график.

Соблюдать график в жизни и труде его научил коллега на одном из первых мест работы.

Этот коллега когда-то был замполитом на большом военном корабле. Всю свою жизнь. А когда уволился, старался наладить корабельную жизнь и в других местах, не столь совершенных.

Он начал приучать Андрея Викторовича к строгому, даже неукоснительному соблюдению дневного графика. А потом и утреннего с вечерним. И приучил-таки.

Приучил настолько, что от одной мысли о нарушении графика Андрею Викторовичу становилось настолько дискомфортно, что губа его тянулась вверх, а лицо затемнялось легким намеком на недовольство.

Дело в том, что график физиологически встроился в его жизнь. И нарушение графика, да еще и на такой длительный срок, как, например, шестнадцать минут, было сродни ощущению, когда очень хочется в туалет, а ты терпишь. И даже не знаешь, когда появится возможность. Потому что тебе говорят, что тут нет туалета, такой это автобус, и остановок в ближайшее время не предвидится. Шестнадцать минут в этой ситуации – целая вечность.

Когда у взрослого человека выстраивается комфортный мирок, комфорт на чем-то должен быть основан. У кого-то он основан на физических удовольствиях. Такие люди обычно встречаются где-то на зарубежном юге, в шортах и сандаликах. Живут они как бомжи, но всем хвастаются, что жизнь их прекрасна. Особенно хвастаются они этим в соцсетях.

У кого-то комфорт основан на безопасности. Такие обычно делают дверь в квартиру похожей на дверь в банковское хранилище, обвешивают ее замками, ходят на тренировки по стендовой стрельбе, некоторые даже заказывают бронированную машину. А самые храбрые ходят на бокс или борьбу, чтобы, если что, победить всех опасных и плохих. Эти не хвастаются, они затаились.

У кого-то комфорт основан на ощущении собственного превосходства. Такой человек, например, старается жить в центре города, а работать в пригороде. В центре он живет, чтобы приглашать домой знакомых, как бы невзначай намекая на свою крутость. А работает он за городом, чтобы утром ехать на выезд из города против пробок, а вечером ехать в город против пробок и ощущать, какой он умный и какие же все-таки дураки стоят в пробках.

Мало ли на земле еще всяких извращений и мало ли еще на чем основан внутренний комфорт человека. У Андрея Викторовича он был основан на графике.

С тех пор как он привык приходить на работу к восьми часам двадцати восьми минутам – за тридцать две минуты до начала рабочего дня, чтобы успеть поприветствовать охранников и приготовиться к началу работы, – с тех пор как ему исполнилось полных двадцать три года, он жил по графику.

Он знал, что ни одно дело не получится, если его не вставить в график и не начать делать регулярно.

Хочешь чистые зубы – чисти их два раза в день, хочешь здоровый сон – ложись в десять вечера каждый день, хочешь научиться играть на фортепьяно – играй каждый день по полчаса, отводя первые десять минут гаммам, и главное: хочешь, чтобы твои планы сбывались, не выбивайся из графика, предусмотренного планами.

Он и не выбивался. Каждый день он абсолютно точно не выбивался из графика.

Именно поэтому он абсолютно точно был уверен, что сидевший под стеной Рождественского монастыря смылся от того, который хотел казаться хорошим. Потому что их не стало под стеной в восемь часов шестнадцать минут каждого утра. А Андрей Викторович там был. Каждое утро.

График настолько въелся в жизнь Андрея Викторовича, что он не мог себя без него представить. А если что-то шло не по графику, Андрею Викторовичу начинало казаться, что все идет не так. И ему становилось физически нехорошо.

График, похоже, одна из немногих вещей, которые были Андрею Викторовичу небезразличны.

А сейчас он был настолько ошарашен, что все это время забывал про график.

Потому и брел так рассеянно.

А еще он очень захотел увидеть маму.

Настолько сильно захотел, что даже решил сегодня не догонять график, а слетать к маме в Питер. Тем более график сегодня был окончательно сломан.

Да и время несется не по графику, а просто… Несется… И ломает руки, ноги. И мысли тоже ломает.

Он решил поехать сегодня к маме.

И поехал…

У мамы Андрей Викторович появился неожиданно.

Как минимум не по графику.

График его приездов к родителям был похож на кардиограмму умирающего человека. Вспышки посещений в этом графике появлялись регулярно, но все реже. В данный момент они повторялись примерно раз в полгода.

Больше всех удивилась бабушка, которая по своему графику приехала сегодня к родителям Андрея Викторовича. Ее график, кстати, был довольно-таки живеньким. И не только график посещений, но и график жизни.

Все удивились по-разному.

Папа привстал с кресла и сказал Андрею Викторовичу: «Привет!» Потом подумал и не очень уверенно добавил: «Андрюша». Было похоже на то, что он боится ошибиться в имени.

Мама молча посмотрела на Андрея Викторовича своими большими глазами и так же молча обняла его. Она быстро ушла на кухню, чтобы поставить чай. Скорее всего, она расплакалась.

А бабушка ущипнула Андрея Викторовича за щеку, посмотрела на плюхнувшегося назад в кресло папу (все-таки футбол по телеку – такая вещь, если отвлечешься, можно важное пропустить) и предъявила Андрею Викторовичу претензию, суть которой сводилась вроде бы к тому, что врываться в чужие графики может быть опасно для здоровья, потому что ты нарушаешь планы других людей, а значит, делаешь им неприятно.

Поняв, куда случайно утекла ее мысль, бабушка, надо отдать ей должное, спохватилась и сообщила Андрею Викторовичу потрясающую новость: она, оказывается, несмотря ни на что, ему рада. А он, добавила она, стал каким-то кашлоеплым.

Андрей Викторович с детства слышал от бабушки это слово. Им она обозначала различных мужчин.

Андрей Викторович тогда знал еще не все нужные слова русского языка и тем более не до конца разобрался в их сочетании. Поэтому он не вполне понимал смысл сказанного. Но, будучи наблюдательным, он заметил тогда, что все мужчины, обозначенные этим термином, были целеустремленного нрава, но уже в возрасте.

Выглядело так, будто бы они еще хорохорятся, но здоровье уже не то.

Сейчас Андрей Викторович мстительно и, кстати, не без гордости за себя подумал, что кому-кому, а бабушке-то самой только кашлять и осталось.

Но потом он прикинул, что, скорее всего, очень сильно недооценивает бабушкину личную жизнь, и не стал высказывать эту мысль вслух.

Да и самому ему гордиться шибко нечем, подумал он вдогонку и кашлянул. Чтобы не разочаровывать бабушку.

Мама очень вовремя высунулась в прихожую из кухни и потребовала от Андрея Викторовича мытья рук и испития чаю. С ней и бабушкой. В папину способность оторваться от футбола мама не верила.

Мама много не говорила. Она просто смотрела. А Андрей Викторович смотрел на нее. И оценивал, насколько сильно она тогда его обманула. Только глаза у нее остались по-прежнему огромные. И стали совсем грустные.

Папа тоже не говорил. Он очень внимательно следил за изображением на экране. Глаза его остались того же размера, что и раньше.

Говорила в основном бабушка. Она рассказывала, как ей скучно стало с подругами.

Те из них, что выжили, превратились, по выражению бабушки, в жеваные овощи, и поэтому с ними трудно теперь выдумывать поводы для веселья. А те, что не выжили, бабушку расстроили еще больше и даже разочаровали, поэтому о них она говорить не собирается.

С одной подружкой бабушка всегда рада была созвониться. Это ее лучшая подруга еще по музыкальной школе. Они вместе издевались над училкой сольфеджио, разговаривая с ней коверканными немецкими словами.

Теперь эта подруга стала очень плохо слышать, но сохранила абсолютный музыкальный слух. Поэтому разговаривать с ней стало тяжеловато. Особенно коверканными немецкими словами. Но зато эта подруга всегда имела под рукой синтезатор, на котором громко играла бабушке их любимые песни. Она подбирала их с ходу по заданию бабушки. Если не путала название. А если путала, они с бабушкой ругались на целый вечер.

Иногда бабушка давала ей послушать что-нибудь посовременнее, поднеся к трубке стационарного телефона смартфон, которым, на удивление Андрея Викторовича, она очень уверенно пользовалась. Музыку, в отличие от слов, подруга слышала очень хорошо. И тогда они вместе слушали что-то посовременнее, исполненное на синтезаторе.

Под занавес рассказа, шлепая задниками тапок, на кухню вышел довольный папа. Его маленькие глаза отыскали печенье, и он стал его грызть. Овсяное печенье.

Видимо, кто-то закатил мячик в чьи-то ворота, и все ушли на перерыв.

Андрей Викторович и бабушка засобирались.

Бабушка разрешила проводить себя до метро, но не дальше. Потому что она самостоятельный человек и нечего навязывать ей свою помощь. Да и лезть в ее личную жизнь тоже. А езду на машине она не любит. Во-первых, в машине укачивает. Во-вторых, в машине невозможно ехать стоя. В-третьих, в машине отвратительное освещение.

Вот почему на метро лучше. А не потому, что на нем быстрее. И вообще, спешат, по выражению бабушки, только клошары, а нормальные люди едут стоя и читают. Потому что не укачивает. Им быстрее никуда не надо. Успеется. И кстати, на метро действительно быстрее.

Проводив бабушку, Андрей Викторович отправился в аэропорт, чтобы лететь домой.

Все это было немного странно.

Утром он проснулся в старой московской квартирке, рванул в Питер, в старую родительскую квартиру. И вот теперь вечером снова оказался в аэропорту, уставший и растревоженный.

Он уселся в зале отлетов, чтобы не пропустить начало регистрации. Потому что обычно проходил регистрацию заранее, а потом уже ел что-нибудь, пройдя все контроли.

Неподалеку расположилась стайка молодых губошлепов. Они очень громко смеялись, привлекая всеобщее внимание. Было очевидно, что шумели они, чтобы показать окружающим, какие они веселые. Один из них натужно шутил. Видимо, он слыл в их компании шутником. Все остальные старательно гоготали.

Какая-то девушка в грязных свисающих джинсах уселась на скамейку с ногами, засунув кеды под себя. Скорее всего, она так везде усаживалась, чтобы продемонстрировать всем, что она бунтарь. Перед ней стоял парень в шапке, которая обтягивала его малюсенькую голову, как плевок верблюда обтягивает кактус.

Эти двое хохотали громче всех.

Андрей Викторович подумал, что их странички в соцсетях, наверное, усеяны фотографиями. В ее случае на всех фото она усаживается во всякие места, где обычно сидеть не принято да и неприятно. Потому и джинсы так недостойно замарала. А у парня на всех фото мелькает шапка. Он, очевидно, этой шапкой очень гордится.

К этим двоим подошла уборщица и сообщила девушке, что не для ее копыт скамейку ставили, и для надежности ткнула ей шваброй в кеды.

Бунтарка мгновенно смутилась и быстро скинула ноги на пол. Потом испуганно посмотрела на уборщицу и вообще убрала свои грязные джинсы со скамейки, встав полностью. Было понятно, что так ее ругала мама. И до сих пор ругает.

А может, ее смутило то, что парень в шапке за нее не заступился.

Он, сняв шапку, отступил на шаг и внимательно косился на швабру, боясь получить шлепок по затылку и упрек в неуважении к помещению, в котором принято снимать шапки. Упрек он получил, но ткнуть его шваброй по башке уборщица поленилась. Просто сказала, что так бы и ткнула бы ему шваброй по башке.

Андрей Викторович встал и пошел к авиакассам.

Ему стало немного жаль этих детей. Они хотели казаться крутыми, а уборщица им все испортила, вернув к действительности. Клошары они и есть клошары, сказала бы бабушка.

Андрей Викторович написал Даше: «Пришли мне твои паспортные данные», – и встал в очередь у авиакасс.

Он мог бы купить билет и через приложение. Но раз уж он в аэропорту, то почему бы и не сделать это олдскульно, как выразились бы девушка в грязных джинсах или парень в шапке. Да и бабушка тоже.

В очереди перед Андреем Викторовичем стоял мужчинка. На груди у него висел чей-то зуб на ниточке. Одет мужичок был соответственно: сандалики, шорты до колен, которые среди знатоков называются бермудами, и футболка с очень широкими рукавами. В пройму этих рукавов, когда он действовал какой-нибудь рукой, видны были его бритые подмышки.

В общем, все одеяние этого человека кричало: «Посмотрите, какую я веду свободную и интересную жизнь. Я вернулся в свою двушку на краю города не для того, чтобы копить на новую поездку. Я просто сделал перерыв между охотой на акул и соблазнением таитянок. Только для этого. Я даже подмышки побрил. Посмотрите».

Раньше Андрей Викторович не обратил бы внимание на этого мужичка, но теперь улыбнулся.

Как же плохо этому человеку дома, если он так старается! Даже сандалики нацепил, как в детском садике. То есть он ведь готов терпеть это шлепанье по пяткам грязной от городского асфальта подошвы. Не говоря уже о постоянном песке между пальцами. И по какому-то санаторию где-то в Турции, который называется спа-отелем, он в этих сандаликах шлепал. Бедолага.

О жизненных невзгодах владельца зуба на веревочке свидетельствовали скромный, стесанный к шее подбородок, который был грозно прикрыт мужественной щетиной; обгоревшие уши, непривычные к жаре, солнцу, таитянкам и, скорее всего, к акулам; сгорбленная спина и свисающая вперед шея. Все выдавало в нем офисного работника, соблазнившего за жизнь, скорее всего, свой ноутбук и, дай бог, жену, если она есть.

Зато на шее его болтался зуб. Если этот зуб подарила ему та самая зубная фея, то она точно переборщила с размером. Такой большой, что казалось, будто сутулился мужичок под его тяжестью. Даже шею выдвинул немного вперед. Очень заметно, если смотреть на него сбоку.

Когда Андрей Викторович покупал Даше билет, он продолжал улыбаться. Он так расчувствовался, что почти не соображал.

Билет для себя на московский рейс он взял в экономкласс.

Но, задумавшись и улыбаясь, Даше взял все-таки в бизнес. И еще один билет на соседнее место взял себе.

Пусть Даша полетит бизнес-классом. Из Шереметьево. Она же так этого хотела.

Зачем он ездил к маме, он объяснить себе не смог.