Андрей Викторович тоже стал вспоминать разных прохожих из своей жизни.

Первым ему почему-то вспомнился недавний случай в Москве.

Какое-то время он каждое утро ходил по одному и тому же маршруту. Путь его пролегал по Рождественскому бульвару. Прямо под стеной Рождественского монастыря вниз с крутой горы он спускался к Трубной площади.

Очень, кстати, красивое место. Древняя стена монастыря из красного старинного кирпича тянется вниз.

Как бывают кирпичи сейчас похожи друг на друга, так старые кирпичи похожи не были. Ни друг на друга, ни на современные. Хотя ведь, если не вглядываться, кирпич и кирпич. Но это заметно, если вглядеться в места, которые недавно залатали современными кирпичами.

А под стеной деревья. То ли это яблони, то ли груши, то ли что-то еще. Андрей Викторович не знал, потому что, когда он там ходил, была поздняя осень и эти деревья уже облетели. Тем более облетели с них и какие-то плоды, если они были.

Деревья эти были старые, как и кирпичи стены, и не были похожи на те деревья, которые должны стоять в центре большого города.

Ведь кажется, что в центре большого города должны стоять какие-нибудь стройные деревья, испускающие пух при любом удобном случае. Например, в случае наступления июня.

Или должны стоять какие-нибудь березки. Ведь города часто у нас среднерусские.

Или уж на худой конец должны выситься треугольниками голубые ели. Чтобы напоминать о том, что у нас зима так зима.

А тут, под стеной Рождественского монастыря, в самом центре Москвы, стоят такие разлапистые то ли яблони, то ли груши, то ли что-то еще. Это красиво, потому что необычно. А ведь эти деревья летом еще и тень хорошую дают наверняка.

Вот под одним таким деревом и сидел каждое утро нищий.

Видимо, он привык сидеть там летом. Потому что деревья дают ту самую хорошую летнюю тень. И видимо, в счет этой привычки остался он там сидеть и осенью.

А может быть, сидел он там просто потому, что скамеечка, на которой он сидел, стояла под деревом и была чистой. А другие скамеечки могли пометить какие-нибудь гагары. Или, что хуже, горлицы.

Нищий ничего ни у кого не просил. Может быть, кстати, это был и не нищий вовсе. Просто странно одетый человек сидел каждое утро под деревом на скамеечке у стены Рождественского монастыря.

Одет он был в ватничек. Как водится, ватничек был грязного цвета, который при других обстоятельствах можно было бы назвать серым. На ногах вместо штанов была какая-то ветошь, казалось, что он просто чем-то прикрыл наготу. А на ступнях – обрезанные валенки. Между штанами и валенками видна была грязная голая нога. Немного покрасневшая от осеннего холода.

Он напоминал Андрею Викторовичу старый советский автомобиль. Да, тот самый, который, будучи только-только изготовлен, имел старательно-инженерные четкие линии корпуса. И да, тот же самый, который, успев поездить, скруглил углы и искривил линии. Вроде бы они все еще прямые, но уже искривленные какими-то неровностями. И да, тот же самый, которому стоит поездить еще, и линий в его конструкции вообще не видно, а углы пропали. Кажется, просто что-то податливое гнули-гнули и бросили в грязь. Сам он не грязный, просто выглядит как комок земли. Можно даже предположить, что внутри этих неровностей и чего-то коричневого еще осталась машина с прямыми инженерными линиями, но в это не верится. И еще обязательно с него что-то капает, как ты помнишь.

Вот точно так выглядел тот человек, восседавший каждое утро под стеной Рождественского монастыря.

А второй человек ходил мимо него навстречу Андрею Викторовичу. Он переходил Рождественский бульвар, идя со стороны Трубной площади.

Вид у него был тощий и опрятный. Подстриженная короткая бородка, аккуратная дешевая куртка, очень старательно отутюженные брюки, чистые ботинки-лодочки. Он эти ботинки не пачкал, потому что у него была очень осторожная походка.

В общем, было очевидно, что этот человек очень старался. Старался, скорее всего, выглядеть хорошим. Настолько старался, что даже сам себе, скорее всего, стал казаться хорошим.

В какое-то утро он подошел к сидящему у стены человеку и завел с ним разговор.

Андрей Викторович не слышал, о чем они говорили. И даже если бы слышал, не слушал бы. Ему было все равно. Да они и не говорили в прямом понимании этого слова.

Говорил только тот, который хотел казаться хорошим. А тот, который сидел, лишь удивлялся. Он даже украдкой оглядывался по сторонам, пытаясь понять, не перепутали ли его с кем-нибудь. А может быть, искал кого-то, кто смог бы его защитить от этого хорошего человека.

Тот, который хотел казаться хорошим, явно у него что-то выяснял. Причем занимался этим ежедневно.

Со стороны их позы выглядели так.

Тот, который сидел, скрещивал руки на груди, подбирал пятки под скамейку и прижимал подбородок к ватнику. Он старался немного отвернуться к стене монастыря.

Так слушает ребенок маму, которая настойчиво у него выясняет, почему он не пришел домой сразу, как она крикнула ему из окна. «Почему, почему. Не знаю почему. Можно я уже пойду в свою комнату?» – так выглядела эта поза.

А тот, который хотел казаться хорошим, выставив тощую ногу вперед, носком прямо на сидящего, водрузил остальной вес длинного тела на отставленную назад ногу. Так как он стоял немного ниже сидящего по склону, то был вынужден чуть согнуть переднюю, атакующую ногу, и потому выглядел как охотник, фотографирующийся с добычей.

Руки он все время разводил в стороны, как будто хвастался уловом. Он немного ими двигал, когда говорил. А говорил он все время, поэтому казалось, что он пугает сидящего, постоянно замахиваясь чем-то огромным, но при этом почему-то улыбался.

Так продолжалось несколько дней, пока тот, который хотел казаться хорошим, не приделал к своей тощей фигуре какой-то тубус на лямке и не притащил его тому, который сидел под стеной.

Это была какая-то продолговатая цилиндрическая сумка. Будь она потоньше, можно было бы подумать, что в ней какой-то большой духовой инструмент. Но цилиндр был толстый, а стенки казались мягкими.

Исходя из этого, Андрей Викторович предположил, что тот, который хотел казаться хорошим, притащил тому, который сидел под стеной, палатку.

Видимо, эта фигня ему была не нужна и занимала место в доме. Возможно даже, жена давно пилила, почему он не выкинет эту дрянь с антресолей, а у него руки не доходили.

Тощий стянул со спины огромный мягкий цилиндр и стал что-то показывать сидящему. Позы у них были те же – их стандартные позы, – только стоящий теперь руками мял какую-то огромную цилиндрическую хрень. Мял и говорил что-то. Улыбаясь.

Больше вдвоем Андрей Викторович их не видел.

Он видел только того, который хотел казаться хорошим.

Этот хороший человек, поднимаясь в гору, хищно выискивал глазами того, который сидел под стеной. Но не находил. На лице его ясно читалось раздражение. Он был похож на агента по недвижимости, который подыскал молодой паре квартирку в аренду, они квартирку-то сняли, а его комиссионные зажали.

А тот, который сидел под стеной, исчез навсегда. То ли он любил одиночество и не любил навязчивых болтунов, то ли продолжил свое путешествие по жизни, не всю же ее просиживать под стеной на холме. С палаткой-то это плевое дело.

Такой вот московский случай со случайными прохожими.

Андрею Викторовичу тут же вспомнился и питерский случай. Потому что он привык сравнивать города.

Он вспомнил случай, когда пил кофе на Исаакиевской площади.

Тогда там было одно кафе. Оно называлось вроде бы «Борсалино». Находилось оно то ли в «Англетере», то ли в «Астории». Андрей Викторович, как и большинство, не мог понять, какая из этих гостиниц где заканчивается и где начинается.

Из этого кафе открывался, по мнению большинства, идеальный вид.

Андрей Викторович в тот день с утра поехал на Исаакиевскую встречаться то ли в «Асторию», то ли в «Англетер» с москвичами, которые неудачно купили участок земли в Юкках и искали, кто же возьмется за их дело.

Участок, как тогда было принято, был продан дважды, и эти москвичи, купив участок вторыми, получили иск от первых покупателей.

Андрей Викторович прекрасно знал людей, купивших участок первыми. Можно даже сказать, что этими людьми он и был. Поэтому важно было, чтобы москвичи поручили, как они это называли, разрул дела именно ему. Тогда осталось бы только установить цену мирового соглашения.

Москвичам очень понравились спокойствие и уверенность Андрея Викторовича. Лицо Андрея Викторовича им тоже понравилось, и они прямо тут же с утра, не откладывая в долгий ящик, как принято у москвичей, поручили это дело именно ему. Потому что ему можно верить.

Возможно, они даже, как положено москвичам, понимали суть, как они это называли, всей разводки, но не стали этим заморачиваться, а просто прикинули бюджет разрула и отправились в город, как они это называли, бухать.

Андрей Викторович в ответ прикинул в голове выручку от операции и остался пить кофе в одиночестве, очень довольный собой.

Назначить встречу именно в «Борсалино» посоветовало ему то самое большинство, которое считало вид из окна отменным. А он не стал спорить с большинством, потому что ему было все равно.

Вид и вправду был отменным. Прямо над окнами кафе возвышался купол, как его называли уже не москвичи, а питерцы, Исакия.

Была середина марта, и, что странно для Питера, стояла солнечная погода. Даже, если можно так выразиться, стояла очень солнечная погода. Настолько солнечная, что золотые отблески от купола Исакия слепили глаза.

Сквер перед собором был слегка заснежен, а деревья заиндевели на морозе. Похоже, день до этого был дождливым, а может быть, даже вьюжным. В общем, деревья в сквере стояли целиком белые, а под ними лежали абсолютно белые газоны с абсолютно белыми дорожками.

Потому что орган, именовавшийся тогда КБДХ (Комитет по благоустройству и дорожному хозяйству), еще не успел посыпать дорожки солью с песком, чтобы они выглядели не так красиво.

За углом угадывалось присутствие Мариинского дворца.

Обе гостиницы кишели какими-то чистыми иностранцами.

А к затонированным стеклам «Борсалино» с улицы подходили невесты, чтобы в отражении что-нибудь себе поправить. Чаще сверху, реже снизу.

Невесты тут околачивались, может быть, и не такими уж тучными стадами, но зато регулярно. Потому что Исакий – идеальное место для фотографирования с женихом или с двадцатиминутным мужем. Если регистрация была на Английской набережной.

Эти поправляющие то верх, то низ невесты превратили ближайшую к окнам линию столиков в театральный партер, заполненный скучающими мужчинами.

И в тот день скучающие мужчины сидели за столами «Борсалино» вдоль окон, а за окнами сверкало все белое и красивое – снег, невесты, деревья…

И каждый из мужчин, несмотря на то что дело было то ли в конце девяностых, то ли в начале нулевых, думал: «А ведь красивый город, блинский блин, как ни крути. Ух ты какая, покрутись!»

Хотя всего лишь вчерашним вечером каждый из этих мужчин ловил себя на мысли, что город либо дряхлеет, либо разваливается, либо просто грязный. И каждому вспоминался КБДХ. А сейчас, повторюсь, каждый из них думал о красоте именно этого города.

Подумал о чем-то похожем даже Андрей Викторович, хоть ему и было вполне плевать на все это.

И в этот момент из-за стенки слева, со стороны Мариинского дворца, начали пятиться они.

Белый снег они топтали валенками, а невест оттеняли ярко-оранжевыми, очень грязными робами.

Один даже был в каске. Похоже, для защиты от белого снега, если тот нападет.

Всем мужчинам за столами они сразу не понравились, потому что очень напомнили работников КБДХ, которыми, судя по всему, и являлись.

Они пятились, синхронно переставляя серые, видавшие виды валенки – как матросы, играющие в перетяжку канатов, – и двигались медленно.

Их было четверо.

Тащили они не канат, а какой-то стальной трос. Тащили они его с трудом. Если немного нагнуться к окну и выглянуть налево за стенку, можно было увидеть еще четверых таких же, извиняюсь за выражение (оно было тогда почти официальным), кабэдэхашников, которые стояли у люка.

Суть происходящего состояла в том, что трос был вставлен в один люк, затем его протолкнули через канализацию так, что он вылез из второго люка. И теперь четверо кабэдэхашников тащили его из второго люка, а другие четверо стояли у первого люка, и, как принято было тогда выражаться в КБДХ во время сильного снегопада, «контролировали ситуацию».

Возможно даже, кто-то из кабэдэхашников сидел еще и внутри люка. Кто-то ведь направил стальной трос наверх.

Первые четверо тащили трос с напряженными лицами, держась за него рукавицами, цвет которых понятен, поэтому не поддается описанию. Они выражали собою трудовой энтузиазм.

А вторые четверо сосредоточенно следили за черной пропастью первого люка, выражая собою охотничий азарт. Двое из них почесывали себя рукавицами, а другие двое бережно сняли рукавицы и, воспользовавшись появившейся возможностью, похлопывали себя ими, как коровы на выгоне похлопывают себя хвостами, чтобы мухи не налетели.

Белоснежное морозное мартовское утро немножко отступило от этого великолепного серого с оранжевым человеческого пятна.

Снег под их валенками посерел, как бы пытаясь породниться. Деревья они собою заслонили. А стайка невест отступила к Исакию, не поправив ни верх, ни низ. Две из них были застуканы врасплох. Они вглядывались в свое отражение, когда на них надвинулась кабэдэхашная мощь.

Для мужчин, рассевшихся за стеклом, все это происходило в безмолвной тишине. Но, возможно, кабэдэхашники все же издавали какие-то звуки. Потому что невесты почувствовали их спинами, выпрямились и, сохраняя достоинство, побежали.

Еще одна невеста была на подходе к собственному отражению. Она отступила вместе с соратницами. Тоже с достоинством. Сохраняя, так сказать, боевые порядки, они изящно придерживали руками полы своих красивых юбок, удаляясь обратно к белому от бесцветно-оранжевого на приличной скорости и с высоким подниманием бедра.

На самом деле – и это важно – кабэдэхашники ничего не говорили. Это очень точно заметил Андрей Викторович. Их напряженные лица не шевелили губами. Возможно, они просто кряхтели. А возможно, появились в отражении, чем и спугнули белоснежных красавиц.

Да и не до разговоров им было, они тянули очень тяжелую штуковину. Это было заметно всем. Некоторые мужчины за столиками даже надули щеки, пыжась вместе с кабэдэхашниками. А один даже держал кофе во рту, не решаясь его проглотить при всех.

И вот в какой-то момент произошел надрыв – скрытая пружина всей ситуации лопнула.

Первой это заметила группа кабэдэхашников, которые чесались у первого люка. Из их люка потекло что-то жидкое и коричневое, заставив кабэдэхашников расступиться, чтобы сберечь валенки.

Все замерли.

На лицах тех, что тянули стальной трос, появилось облегчение. Они перестали тянуть и тоже стали чесаться. Один из них брезгливо, кончиком рукавицы держал в руке трос как нечто теперь не столь нужное, но что не стоило бы пачкать о еще белый снег.

А Андрей Викторович подумал тогда две мысли.

Одна мысль пришла ему в голову сама. Это была мысль о том, что КБДХ хоть не с солью и песком, но все-таки как-то добрался до белой бессмысленной красоты весеннего города. И сделал все так, как положено по инструкции.

А вторую мысль придумал уже сам Андрей Викторович. Он заметил, что в Питере люди обычно молчат, и стал размышлять об этом.

Это даже на какое-то время стало его привычкой – думать об этом сомнительном молчании. Особенно после переезда в Москву.

Он сравнивал.

Например, если бы московские дворники чистили канализацию, это действие сопровождалось бы большим количеством комментариев на языке, который принято обозначать научным термином «легкий матерок».

Причем комментарии испускали бы как сами дворники, так и прохожие. Московские невесты в этом случае, по мнению Андрея Викторовича, во-первых, присоединились бы к беседе, естественно на том же языке, во-вторых, предотвратили бы очистку канализации на необходимое им время.

Дело здесь не в какой-то особой питерской интеллигентности обычных жителей города и даже невест, о которой принято иной раз твердить, думал Андрей Викторович, а скорее в географии.

Ведь у человека есть внутренний мир, а есть внешний. Чем севернее живет человек, тем больше он проводит времени во внутреннем мире, чем южнее – тем больше во внешнем. Потому что на севере во внешний мир большую часть года вылезать не хочется.

В этом смысле Андрей Викторович предположил, что питерские невесты абсолютно точно, на правильном языке все, что нужно, сообщили кабэдэхашникам и абсолютно точно остановили очистку канализации. Но сделали они это не во внешнем мире, а во внутреннем.

Ровно там же, во внутреннем мире, кабэдэхашники им ответили, и там же они радовались своему профессиональному успеху. На внешнем мире все это не отразилось.

Переехав из Питера в Москву, Андрей Викторович поначалу замечал и то, что в Москве машины гудят клаксонами по любому удобному случаю.

В Питере, если тебе гудит клаксон другой машины, значит, сейчас произойдет одно из двух. Либо случится дорожно-транспортное происшествие, либо тебе набьют морду. Возможно, это будет происходить одновременно.

В Москве же сложно понять, почему вообще тебе гудят. Может быть, просто у человека хорошее настроение.

Как-то Андрей Викторович шел по двору дома на Чистых прудах и наткнулся на человека, стоящего у одного из подъездов.

Человек стоял спиной к входной двери. Он неожиданно шагнул на Андрея Викторовича, осуществлявшего движение вдоль дома, и громко сказал:

– Нормально вообще? Второй между третьим и четвертым! Нет, ну нормально вообще?

Андрей Викторович счел, что обращаются не к нему, и продолжил плавное движение к собственному дому.

Незнакомец пристроился к нему сбоку, некоторое время задумчиво шел рядом, потом не выдержал, импульсивно вскинул руки и опять воскликнул:

– Я просто чуть с ума не сошел! Это вообще нормально? Что вы молчите?

Тогда Андрей Викторович спокойно ему сообщил, что он, видимо, перепутал Андрея Викторовича с кем-то.

– Ни с кем я вас не перепутал, – яростно ответил незнакомец. – Мне просто нужно высказаться!

Собственно, тем самым он, видимо, высказался окончательно, отсоединился от Андрея Викторовича и пошел ко второму подъезду, который действительно находился между третьим и четвертым.

Представить такое в Питере Андрей Викторович не мог. Там все происходило бы молча. Возможно, так же молча и шины у всех машин во дворе строптивого дома были бы проколоты. Потому что месть должна быть неизбежной. Но высказываться вряд ли кто-нибудь стал.

Да и парадки в Питере, насколько помнил Андрей Викторович, нумеруют так, как в школе учили.

Тут же Андрею Викторовичу вспомнился еще один случай, который дает более точное сравнение.

Случаев было даже два – один в Питере, другой в Москве, – но они были одинаковые. Или не совсем одинаковые.

В общем, в Питере дело было так. Один велосипедист ехал по Коломяжскому шоссе от Коломяг мимо Богатырского проспекта к месту дуэли Пушкина. А Богатырский проспект тогда упирался в Коломяжское шоссе и заканчивался, а не как сейчас, когда он шоссе пересекает и идет куда-то дальше.

Второй велосипедист поворачивал с Богатырского проспекта на Коломяжское шоссе, чтобы ехать к Коломягам, и при этом, естественно, пересекал траекторию первого велосипедиста.

Андрей Викторович стоял на углу и следил за велосипедистами. Как в школьной задачке по физике.

Все происходило молча. Велосипедисты в тишине мрачно приближались друг к другу, как немецкие асы, если бы поссорились. Один из них даже прибавил скорость.

Крушение двух этих составов произошло тоже молча. Никто даже не крякнул. Ни велосипедисты. Ни прохожие. Ни Андрей Викторович.

От велосипедов мало что осталось, но они не развалились совсем. То есть каждому из асов оказалось возможным взвалить на плечо железяки, назначение которых теперь стало неясно, чтобы куда-то их отнести.

Один из них взвалил этот хлам себе на левое плечо и куда-то побрел, хромая. Второй сумел сохранить ноги в целости. Поэтому он не хромал, а окровавленными руками вытащил что-то из груды металла, лежащей на проезжей части, на цыпочках догнал первого со спины и, капая багровой кровью с локтей на поребрик, проколол торчащую из железного хлама на плече первого покрышку колеса.

Оказывается, к раме его велосипеда был прикреплен перочинный нож, который очень теперь пригодился.

Затем он вернулся к своей куче железного хлама, вернул нож на место, взвалил ее на правое плечо и побрел вдоль поребрика в другую сторону.

Автомобилисты терпеливо ждали, пока эти двое доберутся до дорожек, ведущих через газон к тротуару.

По газонам никто в данном случае не ходил.

И никто не гудел клаксонами.

Кстати, если бы не естественный шум хрустящего железа и звуки падения, некоторые могли бы и не заметить происшествие, так тихо оно происходило.

Какая-то гагара на дереве издавала больше звуков, чем все его участники. Она некоторое время ворчала, как старая женщина по пути с рынка, потом притихла, всмотрелась, не выпала ли из кого-нибудь какая-нибудь еда, удовлетворенно кивнула, заметив, как была продырявлена покрышка, и продолжила ворчать.

Видимо, она прилетела из Москвы на лето.

В Москве похожий случай происходил иначе.

Во-первых, все автомобили еще до прибытия велосипедистов уже гудели друг другу. После прибытия они стали гудеть и велосипедистам.

Во-вторых, все прохожие активно подключились к ситуации и даже пытались участвовать.

И в-третьих, сама ситуация имела совсем иную эмоциональную окраску.

Происходила она на углу Большой Ордынки и Кадашевской набережной.

Как водится в Москве, одновременно зажглись все красные светофоры на перекрестке. И пешеходам, и машинам. Зеленый горел только на каком-то одном небольшом светофоре, не предназначенном для массового движения. В общем, все встали. И пешеходы, и машины.

Кроме двух велосипедистов.

Один из них, съезжая с моста от Кремля в сторону Большой Ордынки, резко и на большой скорости закладывал поворот налево, на набережную.

А второй, ведя свой велосипед сбоку, выдвинулся из стоящей у бордюра толпы и пошел, одинокий, с велосипедом по пешеходному переходу на красный свет. Он не спеша двигался по пешеходному переходу поперек набережной в сторону моста, как раз когда второй велосипедист влетал на тот же пешеходный переход, свесившись с велосипеда набок чуть не до земли.

Между ними состоялся такой диалог:

– Э, ёп-п-п, с-с-с-ска. Э, на, ты чо? – визжал летевший в поворот хам.

– Крути педали, пока не дали, облоеп, – урезонил его идущий к Кремлю интеллигент.

К их беседе стали добавляться собеседники.

– Ты офангел, что ли, пидагюга спогтивная? – спросил немного в нос солидный мужчина в костюме, галстуке и с чемоданом у летевшего в поворот.

– А этот пушистый что творит? Совсем, что ли? Свет же красный, – отметила повышенную волосатость пешего велосипедиста толстая женщина с двумя пакетами.

С мешками.

С кульками из «Перекрестка».

Он и впрямь был удивительно волосат. Казалось, он вышел прокатиться в черной плотной пижамке от шеи до пяток, но сверху для приличия надел серые шорты и белую майку. Голова у него была лысая, как бильярдный шар. От нее отражалось солнце.

– Вот же ж дебилы, – сообщила всем участникам девушка в форме работницы отделения Сбербанка с пластиковым стаканчиком кофе в руке.

– Что вы при ребенке орете, придурки вы мокрые, мать же ж вашу же, а? – неожиданно цыкнула на всех очень приличная женщина в очках и в брючном костюме.

В одной руке она держала папку с нотами, а другой действительно держала руку двенадцатилетнего рыжего пацаненка. Он тут же воспрял и неожиданно сообщил всем такое, что сразу стало понятно: при нем ругаются уже не первый раз и память у него отличная. Возможно, у него даже развита фантазия.

И все подумали, что в самом деле пора нам всем выбирать выражения при детях. Особенно при таких.

Все стали орать одновременно и неразборчиво, как будто для того, чтобы ребенок ничего не понял или хотя бы не смог запомнить. Один велосипедист уехал, второй ушел, сверкая лысиной над мохнатым телом. Она еще долго искрилась на Большом Каменном мосту. Андрей Викторович ее видел.

Было слышно, как гудят всей этой театральной постановке водители. А один водитель довольно заметно орал какие-то слова в машине. Были слышны только отдельные звуки из-за общего шума и роскошной звукоизоляции «жигулей» восьмой модели:

– …ки, дь. Понарожали, твою, го…на, на ху… е…ного, а люди, дь, уже час едут.

У этого водителя не работал гудок.

Андрей Викторович чуть было даже не поддался всеобщему воодушевлению и чуть было даже не сказал что-то типа «Такие дела», но промолчал, потому что задумался о разнице городов и о собственном графике, из которого только что выбился.

Если подвести итог сравнению, в Москве очень много энергии и усилий, или, как принято сейчас говорить, обозначая факты словами без особого смысла, много ресурсов было потрачено на разговор. Некоторые от разговоров даже подустали, а водитель без гудка и вовсе выбился из сил. Но зато в Москве имущество и велосипедисты не были повреждены.

В Питере получилось все менее энергозатратно, но зато более эффективно.

А про график Андрей Викторович вспомнил, глядя на Дашу. Сам не зная почему, он вдруг подумал, что выбивается из графика.

Андрей Викторович даже наморщил лицо. На его лице это выглядело просто – немного приподнята верхняя губа. Как будто он склонил лицо над унитазом в общественном туалете и принюхался.

Даша, видимо, сочла это выражение расстройством из-за дедушки, который перестал ходить привычной дорогой, и сочувственно закивала.

Глаза у нее были на мокром месте, и она еле сдерживалась, чтобы не заплакать.

А Андрей Викторович думал о том, что он уже два часа и одиннадцать минут назад должен был отправиться на еженедельную субботнюю прогулку с Чистых прудов на Новый Арбат.

И сейчас, завтракая в неположенное время в неположенном месте с неположенной женщиной, да еще и после неположенной ночи, он наморщил верхнюю губу.

Такого с ним никогда не случалось.

Он так стремительно засобирался на улицу, что, казалось, даже напугал чем-то Дашу. Или не напугал. Нет, как минимум встревожил.

У нее это на лице было написано.