Андрей Викторович не был уверен, помнит он точно или нет.

Вообще-то калькулятор должен помнить все точно. Скорее всего, он просто найти не может в памяти то, что помнит.

Почему калькулятор, спросишь? Потому что его мозг работал как большой сложный калькулятор.

Он поэтому, кстати, считался сторонником пропаганды так называемого искусственного интеллекта. Хотя его собственный интеллект был натуральным и пропагандой Андрей Викторович не занимался. Он просто как-то случайно вроде бы согласился с одним рассуждением.

В одной из многочисленных организаций, в которых он волею судеб работал, существовал айти-директор. Отвечал этот директор в основном за то, чтобы у генерального директора работал ноутбук, и потому много размышлял. По большей части вслух.

– Вот, – как-то после заседания правления порывисто сказал он Андрею Викторовичу, усаживаясь рядом, – интересуешься?

И пододвинул к Андрею Викторовичу свой ноутбук с открытой статьей на «Хабре».

– Почитай-почитай, про нейронные сеточки рассказывают.

От нетерпения он даже перебором стал стучать пальцами по столу, ожидая, пока Андрей Викторович дочитает.

– Читал? Ух ты! И что думаешь?

– Все-то ты молчишь. А я вот думаю, что фигня все это. Смотри, буду размышлять последовательно. Искусственный интеллект программируется. Так? Так. Программирование – это математика. Так? Так. Получается, если искусственный интеллект возможен, то человек – это просто большой калькулятор. Так?

– Почему так? Как раз не так. Не буду я с этим соглашаться.

– Вот тебе все равно. А ведь это не так. Если люди – это большие считалки, зачем тогда жить?

– Что значит «не живи»? Ну тебя с твоими издевками.

Вот так Андрея Викторовича стали считать поклонником искусственного интеллекта.

Он не считал себя калькулятором, так же как и не считал себя чем-то лучшим, чем калькулятор. Даже небольшой. Что тут такого? Ему было все равно.

Если человек и был бы калькулятором, то представлялся он тогда Андрею Викторовичу чем-то вроде мощного поисковика с неплохим интерфейсом. И вот с детства этот поисковик что-то ищет и улучшает свой интерфейс. Часть из того, что нашел, он применяет, а часть ему не пригождается. Обычная усреднялка опыта, просто усредняет она не средним арифметическим, а используя то, что этот умник назвал нейронной сетью. Нормально.

А если это не так, то тоже нормально.

Об этом бессмысленно всерьез задумываться, потому что сам вопрос не имеет смысла. Ведь искусственный интеллект – это очень просто, а настоящий интеллект – это слишком сложно. Что о них думать-то тогда?

Но если из настоящих интеллектов кто-то и был ближе всех к искусственному, боюсь, что это был сам Андрей Викторович.

И вот у Андрея Викторовича появилась проблема. Его естественный интеллект заинтересовался словами Даши. Да что там словами, он, похоже, заинтересовался самой Дашей. А его искусственный интеллект не знал, что с этим делать.

Он глядел на Дашу, которая приходила потихонечку в себя, попивая капучино. И размышлял.

Он начал, естественно, подсчитывать, нужно ли вспоминать человека, которого он больше никогда не увидит. Конечно, не нужно. Это же очевидно. И он решил не вспоминать, где он видел Дашу. Но вдруг взял да и вспомнил.

Хуже. Он вспомнил, что да, ее зовут именно Дашей.

Ее начальника вспоминать еще более бессмысленно. Тот вообще умер. Но Андрей Викторович вдруг взял да и вспомнил его тоже.

Было похоже на то, что его искусственный интеллект давал сбой, а настоящий чуть ли не решил воспрять.

Тогда он решил подсчитывать что-нибудь другое.

Сначала он предположил, сколько мог бы получать директор апатитского филиала. И пришел к выводу, что немного. Хотя смотря с чем сравнивать.

Потом он подсчитал в уме, сколько времени заняло бы заменить его другим.

Тут он, кстати, вспомнил совещание целиком. Так бывает, когда повторяешь в точности какое-то действие.

А потом он стал подсчитывать, сколько могут стоить похороны вообще и, в частности, похороны в Апатитах. Его предположение состояло в том, что похороны в любом случае должны стоить дорого. Как минимум для апачей.

Апатинян.

Апатитцев.

Он спросил Дашу про родственников.

Спросил и, возможно, впервые в жизни не стал подсчитывать результаты ответа, а задумался. Да, задумался, ведь живая мысль отличается от подсчетов хоть чем-то.

Задумался он так.

Точно. Месяцев шестнадцать назад он присутствовал на совещании. Обсуждали вопиющий случай.

Отцы гуляли с маленькими сыновьями по морозу, и все это вылилось в такое вот приключение. Кто-то на совещании даже вроде бы произносил слово «дебилы».

Андрей Викторович точно не помнил, к кому это слово применяли. То ли к отцам, то ли к сыновьям, то ли к руководству апатитского филиала.

Видимо, все-таки к отцам. Сыновей никто не знал. А руководство апатитского филиала так давно и уверенно называли апачами, что вряд ли стали бы переименовывать.

Сами обстоятельства очень легко нарисовались у всех в воображении.

Отцы усадили одиннадцать сыновей на одиннадцать санок и привязали задние санки к передним, а передние привязали к фаркопу «Субару Форестера», куда забрались сами, впятером.

Естественно, все это делалось для удовольствия сыновей и по их многочисленным просьбам.

В этой задачке Андрей Викторович еще, помнится, пытался найти решение под стать олимпиадному. Сколько же сыновей привел каждый отец?

В первую очередь он предположил, что, раз мужчины собрались с детьми, значит, каждый из них отец. Вряд ли кто-то из них пришел на сборище отцов с сыновьями в одиночестве в минус двадцать семь градусов в городе Апатиты.

Затем он предположил, что вряд ли в городе Апатиты кто-то обзавелся четырьмя сыновьями. Удачливая семья точно засвистела бы в газеты.

Значит, на сходку пришло четыре отца, у каждого из которых было по два сына, и еще один пришел с тремя. Кто же из них?

Посмотрев в зарплатные ведомости всех участников инцидента, благо на совещание их кто-то принес, Андрей Викторович подумал, что это, скорее всего, водитель «Субару Форестера».

Потому что, предположил Андрей Викторович, только отец трех сыновей с такой зарплатой мог предложить привязать всех детей к машине и хорошенечко разогнаться.

Надо сказать, в этом решении очень много предположений. И оно скорее является догадкой, а не решением.

Но Андрей Викторович угадал с удивительной точностью. Отец трех героических мальчуганов даже называл их шибздиками и очень любил свою новую подержанную японскую машину. Больше любить ему было нечего вроде бы.

А дальше произошло все так.

Караван из санок занесло на повороте, и он, выгнувшись дугою, сломался о фонарный столб. «Субару» с тремя шибздиками поехала дальше. А хвост состава оторвался, и пацаны кучей налетели друг на друга.

Машина с запотевшими стеклами, набитая пятью мужичинами с бородами, уехала в метель, волоча за собой трех мрачных шибздиков, которые привязали себя к санкам, потому что делали все надежно. И санки у них были надежные. И веревки. Вот и продолжили они свой путь, сливаясь с поземкой.

Оторвавшиеся же начали драться. Потому что кому понравится, когда тебе кто-то, я извиняюсь, попой на лицо? В данном случае это не понравилось никому, так как попами навалились все на всех.

В драке какому-то Саше Самоходову даже оторвали ухо от ушанки.

Потом все переключились на собравшихся вокруг бездомных собак. В них стали кидаться снежками.

А укороченный состав через четырнадцать километров остановила полиция. Мужчины, выйдя из машины, очень удивились.

Скорость они не превышали, движению не препятствовали, фары включили.

Часть из них почесывали маковки, глядя на трех мрачных шибздиков. Мужчины явно что-то подсчитывали в уме. С особенной досадой что-то подсчитывал водитель.

Полицейские попросили отцепить санки от машины, и, после того как это было исполнено, все принялись обсуждать достоинства и недостатки актуального на момент происшествия состояния автомобильной промышленности.

Часть из этих размышлений попала в протокол и была зачитана на совещании.

Основным докладчиком на эту тему оказался, конечно же, сам водитель. Он дал осмотреть свою «Субару» и пояснил, что вот такой машина и должна быть.

Нужно не как сейчас модно, продолжал он пояснять, а вот так нужно.

Сейчас ведь как? В машину вставлено столько стеклянных планшетов, что, если она заедет на нормальные кочки, она ж звенеть будет, как ведро с гирляндами. Хорошо в ней только то, что потом по отпечаткам пальцев на тоннах стекла будет понятно, кто сидел в машине.

И обычная кнопка ведь лучше нарисованной на планшете. Потому что, когда ее нажимаешь, чувствуешь, что нажал, а планшетную вообще каждый раз искать надо.

Это если не говорить о стоимости, добавлял докладчик.

Все согласились и сошлись во мнении, что вообще эти изменения в машинах сделаны, чтобы содрать побольше денег с несчастного покупателя.

А потом мужчины по очереди тестировали «Субару» вместе с полицейскими, пока не стемнело, и всем пришлось ехать в сторону города, от которого они отдалились в процессе тестирования.

В город они вернулись, чтобы составить протокол. А так как за день они неплохо подружились, в протокол в результате и были внесены все эти подробности. Когда друг просит друга записать его мудрость на бумагу, сложно, что ли? После пивка-то.

Три молчаливых шибздика тем временем молча шли четырнадцать километров к месту старта, ориентируясь по приметам, каждую из которых кто-нибудь из них запоминал по дороге.

Они тоже добрались до города в сумерках и получили нагоняй от матери. Андрей Викторович забыл, за что.

Далее он, сидя на совещании, потягивал капучино и размышлял о национальных особенностях.

Ведь они, размышлял Андрей Викторович, сквозят во всех поделках, которые создаются народами. Вот взять машины. У американцев они широкие и простые, хоть овец вози. А если хотят сделать дорого и богато, так и делают. Без экономии. При этом все равно получаются широкие и простые машины, хоть овец вози.

У немцев машины делаются как памятник инженерному мастерству. Деталька к детальке. Поэтому они такие «удотские», почему-то вспомнил Андрей Викторович мнение бабушки. Наверное, это из-за того, что экономят везде, где, им кажется, будет незаметно, добавил он от себя.

У французов машины как девушки с Монмартра: треугольное платье, красные чулки, чешки с лямочкой и челка наискосок, если она вообще есть. Несуразица, но вкусно пахнет.

У англичан машины напоминают старую авоську, которую отдали на урок рукоделия в дом престарелых. К ней светодиодными проводами примотаны со всех сторон светящиеся планшеты. И если аккумулятор работает, за ними почти не видно саму авоську.

А вот русские машины сначала обычно напоминают вещь, которую либо тесали топориком, либо выпиливали лобзиком. Она серьезная и готова погибнуть в бою. Все несерьезные варианты были сломаны при обтесывании и выпиливании либо погибли в бою. Если ее помыть, станет заметна угловатость. Но так как она часто в чем-то измазана, кажется, что она выросла из земли. Как гриб.

Это особенно бросается в глаза при взгляде, например, на старую восьмерку «жигулей». Когда-то ведь кузов ее был тесан прямыми линиями, как положено. Но теперь, поездив, она не имеет прямых линий и очевидного цвета – все линии и даже углы немножко закруглены какой-то налипшей субстанцией, а цвет эту же субстанцию, собственно, и напоминает. И еще очень смачно капает с этого кузова что-то жидкое в грязь под колесами.

Зато понимаешь: сам ты сдохнешь, а эта штука приспособится и будет как-то жить, как минимум – будет ехать. Хоть в ней что-то и ломается все время.

Ее когда-нибудь найдут археологи, заведут и поедут. Поругиваясь на то, что опять что-то сломалось. И кстати, выглядеть она тогда будет почти так же, как сейчас.

И вот, наконец, он дошел до японских машин. Они обычно миниатюрненькие, аккуратненькие, и заметно, что сделаны очень старательно, с прищуром. Как будто из последнего, что оставалось, делали. Потому так и старались, боялись ошибиться. Кроме двух машин – «Лендкрузера» и «Форестера». Они у них какие-то русские получились.

Пока все орали на директора апачей из Апатитов, мысли Андрея Викторовича перетекли к его собственным машинам.

Андрей Викторович имел права, у него были машины, но, как только представлялась возможность ездить на такси, он ею мгновенно пользовался. И в конце концов избавился от собственных машин.

Он часто спокойно слушал восхищенную речь какого-нибудь вроде-бы-не-урода, купившего на последние деньги БМВ и радовавшегося тому, что она, как кажется, разгоняется быстрее, чем машина соседа или еще какая-нибудь машина, которая была до этого у самого этого вроде-бы-не-урода. Разгоняется и разгоняется.

У Андрея Викторовича как-то была БМВ, которая надоела ему в первую же неделю. Очень уж неудобно в ней все было сделано: если открыть стекло, в рот летел дождь, если поставить чашку кофе в подстаканник, вторая не влезала в соседний, если потрогать педаль газа, машина дергалась вперед, хотя на трассе ее порой хотелось ногой подтолкнуть. Он в ней очень утомлялся от этой дерганости. Да и машина сама по себе тесная. И фары светят так, что не видно ни зги в туман. И все тоненькое и гнущееся, по ямке не проедешь без ремонта.

Андрей Викторович тогда еще жил в Питере, где ямок было достаточно. Он поставил эту машину в ураган под дерево на Фонтанке. Чтобы получить страховку, если машина будет раздавлена. Когда дерево упало на соседнюю машину, Андрей Викторович просто продал эту дурацкую БМВ, не полагаясь более на силу стихии.

И зачем машины делают дергаными? Может быть, думал он, эта мода пошла от европейцев, которым далеко ехать некуда, но хочется хоть что-то с машиной поделать. Вот они и придумали, что можно осторожненько разгоняться и представлять себе, будто ты героический гонщик.

А может быть, эта мода пошла от производителей. Каждая новая машина ведь должна казаться лучше предыдущей. Чтобы хоть за что-то можно было увеличить цену. Иначе вроде бы и доплачивать не хочется.

Обклеивают же, действительно, сейчас машины кучей ярких светящихся стеклышек, на которых можно пальцами тыкать в изображения. Вместо нормальных кнопок и лампочек. Всегда же найдется вроде-бы-не-урод, готовый за это доплатить.

Раньше, получается, искали вроде-бы-не-уродов, которые думали, что они гонщики. Теперь же – вроде-бы-не-уродов, которых тянет на яркое. И стеклянное.

Потом вообще будут искать вроде-бы-не-уродов, которые думают, что они избавят планету от истощения, если истратят не всю нефть, а весь литий.

Как будто в истощении планеты виновата конкретная машина, а не потребительская экономика.

Втюхивают же им машины на батарейках. Кстати, им ведь еще объясняют и то, что машины на батарейках очень хорошо разгоняются. Это, видимо, нужно для того, чтобы тех, допотопных, первых героических гонщиков тоже вовлечь…

Похоже, что именно во время этих размышлений совещавшиеся успели признать директора апачей из Апатитов виновным во всех грехах и теперь поглядывали на Андрея Викторовича.

А он молчал и продолжал размышлять.

Национальные особенности производителей четырехколесных поделок показались Андрею Викторовичу тогда более важными, и он совершенно не сосредоточивал внимание на восьми маленьких мальчиках, воюющих с собаками, на пяти взрослых мальчиках и присоединившихся к ним еще двоих взрослых мальчиках в форме, тестирующих какую-то «Субару», и, уж конечно, на трех шибздиках, будущее которых сомнительно, но и стальные их характеры тоже очевидны.

Он не обращал внимания и на участников совещания.

Спроси его кто-нибудь, какой тембр голоса у директора апачей из Апатитов, он не сказал бы. А ведь собрались именно по поводу этого человека. Не запомнил он и остальных совещающихся – какие-то мужчины и женщины, вроде-бы-не-уроды. Некоторых из них можно было бы даже занести в категорию уродов, но в этом не было очевидного смысла. Как их запомнить? Никак.

И вот сейчас, глядя на Дашу, слегка склонив голову набок, он занялся следующим.

Зачем-то, Андрей Викторович сам не знал зачем, он стал проделывать одно занудное упражнение – рисовать серый фон совещания с темными фигурками голов и вставлять в него лицо Даши.

Что с ним случилось?

Непонятно.