Скрипка умолкла. Значит, Михаил Золотницкий в любой момент мог выйти в столовую, а мне хотелось побеседовать с ним наедине. Я быстро подошел к двери его кабинета, постучал и вошел. Он укладывал скрипку в футляр, кивнул мне головой. Я четко видел его лицо, на которое падал свет из окна.

– Я давно хотел вам сказать, – начал я, – что в редакции мне показали вашу статью о грунте. По-моему, она написана с большим знанием дела.

– Бьюсь второй год, чтоб ее опубликовали, и ничего не выходит. Говорят – слишком специальна для общей газеты… Пожалуйста, пройдитесь по ней карандашиком. Буду благодарен.

– Хорошо! – согласился я. – А теперь… Надеюсь, что все останется между нами?

– Конечно!

– В шкафах системы Меллера, внутри, бывают секретные ящики, которые запираются на особый ключ?

– В шкафу отца есть такой ящик. А почему вас это интересует?

– Не хранил ли ваш отец в этом ящике свой красный портфель?

– В последнее время отец к шкафу никого не подпускал. Да я сам к нему не подходил. Зачем волновать старого человека?

– Я не могу понять, когда проникли в шкаф: ночью или днем?

– По-моему, днем!

– Вы так думаете?

– А как же? Днем отец кладет ключи куда попало. А сам – вы это знаете! – возьмет да засядет за рабочий стол, а то приляжет, приняв нитроглицерин.

– А ученики?

– Уйдут и исчезнут. Мальчишки!

– Не могли ли они…

– Да нет! Для чего им нижняя дека и таблички?

– Разве в портфеле были эти вещи?

– Так отец говорил. Для учеников и дека и таблички – китайская грамота. Потом, они любят отца. Учитель!

– Но ведь ученики могли это сделать не для себя? Мало ли людей, которые не прочь взглянуть на деку и таблички?

– Ученики не станут это делать. Сложно и рискованно!

– Да почему? Мастер ушел с головой в работу или у него приступ стенокардии. В одно мгновение можно взять ключи, открыть шкаф, вынуть портфель и унести.

– Нет, ученики любят отца, – повторил Михаил. – Все они – отличные мальчики. Да и опасно: выгонят, а то еще под суд отдадут.

– Значит, остается одно: портфель взял чужой?

– Как бы не так! Ученики в любую секунду могут войти в подсобку.

– Ни ученики, ни чужой! Тогда кто же?

– Я уже ломал над этим голову. Даже допуская, что это сделал постоянный заказчик. Ну вышла такая минута: отец после припадка заснул, ученики разбрелись, ключи торчат в замке несгораемого шкафа.

– Разве так случалось?

– Да! – ответил Михаил Золотницкий, кинул на меня острый взгляд и продолжал: – Да, торчат ключи! Заказчик открывает дверцу шкафа. А дальше что? Отец никому о красном портфеле не говорил, а о том, что находится в нем, и подавно.

– Вы уверены, что ваш отец никому об этом не говорил?

– Уверен!

Я спокойным голосом, мягким тоном, не глядя на Михаила Золотницкого, нанес ему удар:

– Значит, о том, что в портфеле дека и таблички и что портфель хранится в секретном ящике, знали только вы?

– Да! – подтвердил скрипач и, спохватившись, подался ко мне грудью вперед. – Что вы хотите сказать?

– Ровным счетом ничего… – И, немного помедлив, спросил: – А вы знаете, что коллекционер Савватеев часто заглядывал в мастерскую?

– Да что вы, честное слово! – забормотал музыкант скороговоркой. – Это же такой человек, такой…

– Как по-вашему, – упорно продолжал я, – известно было архитектору, где хранится красный портфель и, главное, что в нем лежит?

– На кой черт ему дека и таблички? – зачастил Михаил Золотницкий. – Что он, станет делать скрипку?

Почему скрипач так яро защищает Савватеева? Может быть, они связаны одной веревочкой? Музыканту были нужны нижняя дека и таблички к третьему варианту «Родины», а коллекционер стремился, на худой конец, сфотографировать их…

– Не говорил ли вам отец, – продолжал я, – где он хранит дерево для своей «Родины»?

– Да, скажет он, дожидайся! Когда дело касается его секретов, деспот!

– Может быть, о сортах дерева?

– Намекал! «Цены нет! Отдай всё, да мало!»

– Когда это было?

– Когда собирался делать со мной новую скрипку.

– У Андрея Яковлевича будет районный врач?

– Нет, доктор Галкин. Он и вчера поздно вечером заезжал. Рекомендовал его Георгий Георгиевич.

– Вы объяснили доктору причину внезапной болезни отца?

Михаил Золотницкий сел глубже в кресло и положил руки на колени.

– На что вы намекаете? – переходит он в нападение.

– На жестокую психическую травму Андрея Яковлевича.

– Нет, о пропаже деки и табличек доктору не говорил.

– О краже! – поправляю я его и вижу, как он вздрагивает. Теперь я уже рублю с плеча: – Врач должен все знать о своем пациенте!

– Вчера я молчал, а сегодня… – опять бормочет он.

– Да что вы – посол не очень дружелюбной иностранной державы? Вопрос идет о жизни вашего отца, Михаил Андреевич! Не мне вам об этом говорить!

Разумеется, мои подозрения о том, что у Михаила Золотницкого рыльце в пушку, еще требовали веских доказательств. В противном случае, как бы ни было сильно подозрение, оно только им и останется.

В пятом часу приехал Лев Натанович Галкин, разделся и, потирая руки, прошел в комнаты. Чисто выбритый, с небольшими залысинами, в темном костюме и в роговых очках, он был полон достоинства и солидности. Меня познакомили с ним. И он сказал, что ему приходилось лечить литераторов.

– Ваш брат невероятно нервный! – продолжал он. – Не происходит ли это за счет преувеличенной впечатлительности?

– Может быть, это обязательное свойство таланта?

– Все может быть, – согласился он и прищурил правый глаз. – Выглядите вы прекрасно!

– Спасибо! Не знаю, как вы, а я еще в школе учил: яблоко снаружи было румяное, а внутри…

– Правильно! – воскликнул доктор. – Мой дед говорил: «Врач, который судит о пациенте по его виду, не стоит денег».

Люба вызвала из комнаты Андрея Яковлевича сиделку. Лев Натанович стал так подробно и горячо расспрашивать ее о самочувствии и о жалобах старика, что это походило на допрос с пристрастием.

Выслушав все, он снял очки, подышал на стекла, старательно протер их платком и в сопровождении сиделки и молодых Золотницких направился в комнату Андрея Яковлевича.

Через минуту Люба вышла оттуда, всхлипывая и прикладывая платочек к глазам. Я стал утешать ее. Она прошептала:

– Не могу! – и заплакала.

Чтобы отвлечь ее, я спросил, почему она не выступает на концертах самостоятельно, а только аккомпанирует. Она вытерла глаза, поглядела на меня, и в ее чистых зрачках сверкнули синие зарницы.

– Вам приходилось готовить ленивые щи? – спросила она.

– Нет!

– А латать сыну штанишки?

– Тоже нет!

– Все это делаю я! И, кроме того, работаю. И еще покупаю продукты для хозяйства, меняю книги в библиотеке, хожу в аптеку, в прачечную. Да я не кончу до утра перечислять мои занятия. И ко всему этому, что бы ни случилось у свекра, у мужа, у Вовки, во всем, во всем виновата я…

Я сказал, что в каждой семье есть человек, который несет на своих плечах бремя основных забот, и вдобавок на его голову валятся все шишки.

Тут я услыхал голос Галкина, который, выйдя из комнаты больного, наставлял сиделку, как, чем и в какие часы кормить старика, какие лекарства и когда ему давать. Лев Натанович написал рецепт и велел сейчас же съездить в аптеку № 1 (на улицу 25 Октября), где есть эти лекарства. Скрипач сказал, что ему через полчаса надо выступать на концерте, и попросил жену это сделать.

Я подумал: «А не спросить ли мастера, где он хранит, кроме нижней деки, все другие части его „Родины“?» Это намного облегчит мое расследование. Правда, он болен, нехорошо его тревожить. Но все же я вошел к нему в комнату.

Сиделка стояла возле окна и, встряхивая термометр, рассматривала его на свет. Андрей Яковлевич лежал полузакрыв глаза. Заметив меня, сиделка приложила палец к губам, и до меня едва долетело: «Спит!» Но старик открыл слезящиеся, покрасневшие глаза и попросил хриплым голосом:

– Михаил! Водицы!

Я взял со стоящего в изголовье столика стакан с водой и, приподняв голову больного, поднес к его губам. Он сделал глоток, сказал: «Спа», что могло означать не то «спасибо», не то «спать», и откинулся на подушки…

В аптеку мы с Любой доехали на автобусе, постояли в очереди к фармацевту. Потом вышли на улицу. И я остановил такси.

Когда автомобиль тронулся, я повертел ручку, чуточку опустил стекло – в машину потекла морозная струя воздуха, и от Любиной шубки запахло черемухой. Она сидела, уткнувшись в воротник, – только сверкал ее правый глаз.

Шофер включил радио. И скрипка запела адажио Чайковского.

– Милый вы мой! – сказала Люба, назвав меня по имени-отчеству. – Мне очень жалко Андрея Яковлевича. Они с Вовкой большие друзья. Вчера сынишка нарисовал человечка: «Это деда!» Я измучилась… – Она поморгала ресницами, прогоняя набежавшие на глаза слезы. – Все несчастья Андрея Яковлевича от него самого. Упрямство железное, а память уже девичья… В позапрошлом году, – продолжала она, – Андрей Яковлевич пошел в бухгалтерию сдавать деньги и документы, а счетовод и кассир уехали по делам. Вернулся он к себе и, вместо того чтобы спрятать все в несгораемый шкаф, положил в ящик рабочего стола. К концу занятий хотел пойти в бухгалтерию, полез в шкаф – ни документов, ни денег! Ученики уже ушли домой. Поднялся переполох. Ночью Андрею Яковлевичу было плохо, а утром все сам нашел.

– Когда я был у него недавно, он искал газету в одной папке, – сказал я, – а до этого сам положил ее в другую!

– Вот видите! – подтвердила Люба и посмотрела на меня с улыбкой. – Я прошу вас: проверьте в его шкафу все, все до последней бумажечки! Не найдете – посмотрите во всех ящиках, во всех шкафах. Уверена, целехонек красный портфель, и никто оттуда ничего не брал!

Я дал слово выполнить ее просьбу.