Когда они подъехали к луна-парку, он прижался к обочине, вышел из машины и посмотрел, как она пересаживается за руль. Как грациозно она делала даже такое простое движение! Прислонившись к двери, он восторженно наблюдал за ней. Впервые с того момента, как он перешел через дамбу, он осознал, что может начать жизнь сначала. «Я влюблен в нее, – думал он, – я влюбился…»

– Я буду свободен через час, – сказал он. – Что ты собираешься делать дальше?

Она сняла машину с ручного тормоза.

– Это зависит от Готтшалка, – ответила она. – Он может захотеть, чтобы я тоже репетировала.

– Не сегодня, – сказал ей Камерон. – Сегодня он будет монтировать отрывки для специального вечернего просмотра.

Нина сдержанно взглянула на него:

– Что ты говоришь?

– То, что мы не должны волноваться, – ответил он, удивляясь своей храбрости. – Ты будешь в своей комнате?

– Возможно.

Улыбаясь он нагнулся к окну: «Жди меня. Я приду, как только освобожусь».

– Придешь в перерыве между съемками, – сказала она холодно и включила стартер.

Он покачал головой в испуге и начал протестовать, но машина уже отъехала, а он стоял на месте, слегка покачиваясь, как человек, пытающийся схватить сорванную ветром шляпу, балансирующий между импульсом догнать и необходимостью остановиться.

Через несколько минут, когда он шел через луна-парк мимо комнаты смеха и видел свое отражение в ее сияющем входе, он подумал, что она никогда не видела его без киношного лица. Может быть, его собственное ее разочарует? Расстроенный этой мыслью, среди звуков и запахов, доносящихся со всех сторон, он старался удержать в себе ее образ. Но он таял, как волшебный дух, и ему самому уже с трудом верилось, что он когда-либо целовал ее. Как будто он недавно обнимал облако, принявшее ее облик.

Да Фэ ждал его у подножия чертова колеса. Оператор был в красном джерси и жадно уплетал пропитанные медом пончики, купленные в соседнем киоске. Облизывая пальцы, он поднял свое лошадиное лицо и широко улыбнулся:

– Ты застал меня на месте преступления, саrо. Я сластена. А разве нельзя иметь тайный порок?

Камерон смотрел, как да Фэ набросился на другой пончик; затем, скрывшись из вида, посмотрел на чертово колесо, с которого сходили последние пассажиры, и проследил глазами за часовой стрелкой вокруг его оси… Но беглого взгляда на канаты соседней ветряной мельницы было достаточно, чтобы понять, что это невозможно. Они слишком короткие, чтобы достать, подумал он.

Оператор заговорил с набитым ртом:

– Что случилось, саrо? Боишься высоты?

Никогда не показывай собаке, что ты ее боишься, подумал про себя Камерон.

– Я смотрел, достаточно ли близко мельница к чертову колесу, – сказал он.

– Около пятнадцати футов, – ответил да Фэ. – Это при максимальной скорости, конечно, когда крылья почти распластаны от центробежной силы.

– Кто я, как вы думаете? Летающая белка?

Оператор засмеялся и, не успев проглотить кусок, поперхнулся. Потом, придя в себя, покачал головой со сдержанной радостью.

– Поверь мне, caro, то, что ты смертен, берется в расчет. Иначе говоря, канат подвесной люльки, на которой ты будешь качаться, уже достаточно удлинен, чтобы ты мог за него схватиться.

– Так просто.

– Да, caro, так просто. Все будет подогнано, чтобы обеспечить твою безопасность. Что касается самого полета в космосе, мы можем снять его в любое время и почти в любом месте. Даже перила веранды в отеле прекрасно подходят. Простой пятифутовый шлепок на песок, но с соответствующей гримасой и в правильном ракурсе, и никто не увидит подмены.

– А как вы собираетесь создать иллюзию, что мельница крутится?

– Просто ты несколько раз крутанешься на ней на расстоянии вытянутой руки, а потом я склею куски пленки в определенной последовательности.

К ним подошел Ли Джордан и внимательно слушал.

– Надежная конструкция, – сказал он, косясь на Камерона. – Я бы сделал это сам, если бы не боялся высоты. Небольшая лошадь – вот мой предел.

– После нескольких кругов вращение замедлится, и ты сможешь ухватиться за канаты, – продолжал да Фэ. – Это будет единственная трудная вещь. Расслабься, когда ударишься о брезент…

– Эй, я думаю сам делать это! – запротестовал Джордан.

– А кто же еще, саrо? Трюкача не будет в кадре, когда беглец спрыгнет с мельницы и окажется в воздухе. Ты появляешься крупным планом, когда он приземлится на батут.

– Безумие, – сказал актер.

– Это как падать с лошади, – сказал ему Камерон. Безумие, думал он, но прекрасное. Кто еще может изобразить фарс крупным планом, кроме Джордана, который, играя главную роль, застрахован дублером-невидимкой, тенью, делающей высотные трюки на его фоне?..

* * *

Но через полчаса на чертовом колесе в разгаре солнечного дня он снова задумался над абсурдностью ситуации. Далеко внизу малочисленный полицейский кордон сдерживал нарастающую толпу у залива; прямо над его креслом в корзине на конце пожарной лестницы сидел да Фэ, рассматривая его через глазок камеры. Со своей слегка покачивающейся, удобной позиции Камерон видел всю излучину берега, необозримое морское пространство. Все остальное – отели, коттеджи и пирс, особенно люди – казалось невероятно миниатюрным. И вот, поглядывая на фортепьянные струны, на которых держались лопасти мельницы, находящейся на расстоянии вытянутой руки, он вдруг сообразил, что делать. Он старался не смотреть вниз, но не мог заставить себя не бросать взгляды украдкой. Terra firma (твердая почва). Эта фраза приобрела новое значение. С тоской он воображал, что бежит по дорожке с препятствиями на стадионе. Детская игра. Что бы он ни отдал в этот момент, чтобы обе его ноги оказались на земле, обутые в спортивные ботинки! Акрофобия, сказал он себе, отрывая глаза от земли, не поддавайся ей… Оператор, с невидимым из-за камеры лицом и огромным торсом, вылезающим из корзины, был похож на бабуина, готового к прыжку с верхушки дерева. Наконец, оторвавшись от глазка, он широко улыбнулся Камерону.

* * *

– Ну, саrо, до этого момента будет сниматься Джордан, который, обезумев от страха, прыгает на колесо, ища спасения от преследователей. Но полиция видит его и просит диспетчера освободить колесо от пассажиров. Они надеются, что обессиленный беглец таким образом скоро окажется у них в руках. Кажется, у него нет выхода. Ан нет, вдруг позади него начинают вращаться крылья мельницы. Заманчиво близко. Может, стоит попытать счастья? Нет, невозможно. Но подумай, что тебя ждет внизу! Так почему не рискнуть? В конце концов, терять нечего.

– Вы, должно быть, шутите, – сказал Камерон. – Какой дурак поверит, что кто-нибудь может ухватиться за мельницу? Ведь даже циркач…

– Но он делает это, саrо! На пленке. Черно-белой. А потому все возможно. А еще мы хотим, чтобы все это красиво смотрелось. Наш беглец ведь не настоящий акробат. Просто молодой парень, безрассудный, ищущий удачи. Подумай, как он приноравливается, ждет момента совместить свой прыжок с максимально приблизившимися крыльями, чтобы в нужную долю секунды уцепиться пальцами…

Камерон неотрывно смотрел на крылья мельницы в пяти футах от себя, – потом, несмотря ни на что, снова взглянул на землю. О, господи, подумал он, а что если я не рассчитаю?

– Послушайте, – сказал он, – Какой смысл в репетиции? Это ведь чертовски опасно.

– Повторенье – мать ученья, саrо. Во всем – поверь мне… Поверь мне, ты будешь гораздо увереннее вечером, если сделаешь это сейчас. Кроме того, это не так трудно, как кажется. Забудь о высоте. Представь себе, что ты на земле. Просто дотянись и хватайся.

– А потом что?

– Потом пожарные опустят нас вниз, и мы приступим к следующей стадии.

– Когда должен сделать это?

– Когда ты будешь готов, саrо.

Камерон встал на подлокотник сидения, проворно перебрался через перекладину и схватился за самый удаленный от центра край чертова колеса, раскаленный на солнце и обжигающий руки. В это время, чуть согнув ноги, он перевел глаза на подлокотник кресла. «Ну, давай, – сказал он про себя, – прямо сейчас, до…»

– Сейчас, – сказал оператор.

Он потянулся, как бы хватаясь руками за пустоту, и оттолкнулся одной ногой; затем он повис, болтая ногами и вцепившись в перила люльки, спасая свою драгоценную жизнь. Сердце бешено колотилось. Подняв глаза, он пытался определить, где да Фэ, но увидел прямо перед собой только солнце. Ослепленный, он закрыл глаза. Гортанный рокот толпы, пронзенный женским визгом, перешел в гул. Потом с закрытыми глазами и замиранием в животе, он почувствовал, что снижается. Когда его ноги коснулись земли, он открыл глаза, сделал глубокий вздох и, покачиваясь, прислонился к ларьку с пончиками, от сладкого запаха которых к горлу подступила тошнота. Он нагнулся, и его вырвало.

Чавкая пончиком, да Фэ терпеливо ждал, когда ему станет лучше.

– Великолепно, саrо. Вечером сделайте же самое, и нам будет достаточно одного дубля. Как ты?

– А вы как думаете? – выпалил Камерон, глядя на него сквозь слезы.

– Все хорошо, – ответил оператор и посмотрел на часы. – Помни, у нас только час на репетицию. Осталось меньше двадцати минут.

Камерон сглотнул и скорчил гримасу, как будто проглотил акриду.

– Пожалуйста, – сказал он. – Этот пончик.

Да Фэ затолкал последний пончик в рот;

– Сладкое успокаивает нервы, саrо. Тебе надо попробовать.

Повернув голову, Камерон увидел Ли Джордана, привалившегося к заграждению, которым полиция окружила съемочную площадку. Актер пожимал руки и подписывал автографы. На другой стороне от чертова колеса он увидел сборщика налога, стоящего у входа в комнату смеха и подглядывающего под юбки ничего не подозревающих девушек, поднятые скрытым вентилятором. Недреманное око, подумал Камерон и невольно улыбнулся.

– О'кей, что дальше? – спросил он.

– Немного покрутишься на мельнице, саго. Чтобы создать иллюзию, будто она движется, когда ты прыгаешь с чертова колеса. Как говорит диспетчер, будет легче и безопаснее, если ты сначала повиснешь и дашь себя немного протащить, пока не окажешься в воздухе. Один или два раза вокруг, и лопасть наберет самую большую скорость, при которой ты растянешься, как канат. Мы снимем два полных круга вращения. Потом твое падение на батут. Естественно, лопасти в этой части будут вращаться медленнее. Иначе ты улетишь в космос.

– В стиле метания молота, – сказал Камерон.

– Что это, саrо?

– Один из видов легкой атлетики.

– А, так ты атлет!

– Запасной юношеской команды, – сказал Камерон. – Дублер выбывающего из-за травмы основного игрока в больших состязаниях.

Оператор нахмурился:

– Шутить изволишь со старым Бруно.

– Это значит, я доволен своей работой. Но как я узнаю, когда отцепиться от лопасти?

Да Фэ указал на ряд батутов, стоящих перед площадкой бампмобилей.

– Просто, саrо. Когда ты почувствуешь, что машина замедляет ход, дождись, пока увидишь внизу смешные автомобильчики, и разжимай руку. Помни о расслаблении. Можно сильно удариться о сетку, если мускулы напряжены.

– Какая трогательная забота, – сказал Камерон сухо.

Оператор скорчил гримасу шутливого огорчения.

– Давай все забудем, что прошло, то быльем поросло, саrо. Веришь или нет, твоя безопасность – не только моя личная забота, но и профессиональная необходимость. Другими словами, дублеры приходят и уходят.

Приходят и уходят, размышлял Камерон через несколько минут, когда был нежно подхвачен с платформы и перекинут ленивым кругом, пока лопасти ускоряли обороты, вознося его все выше и выше. На втором витке его руки и запястья напряглись от центробежной силы, а тело развевалось, как знамя. Дублеры приходят и уходят, говорил он себе, когда машина достигла высшей скорости, и он представил себе, что если бы сейчас им выстрелили, как камнем из крутящейся рогатки, в космос, то круг за кругом он бы бесконечно метался бессмертной мумией в фильме Готтшалка. «Нет, – думал он, закрывая глаза… – Нет… держись крепче… Нет… – силясь вздохнуть против вызывающего слезы ветра… – Нет… – снова открывая глаза… – Нет… – когда мельница начала замедлять ход с вызывающим тошноту подрагиванием… – Нет… – и он начал спуск к… – Еще нет… – и теперь на одной линии с площадкой для бампмобилей… – Да… – с ее абсурдными маленькими автомобильчиками… – О… – падая с открытым ртом, снова думая… – Нет… – когда, высоко подпрыгнув на батуте… – вот они… – и сделав сальто на ветру… – еще… – и подпрыгивая снова… – трюки… – и опять, и снова… – пошел!»

* * *

Начальник полиции Бруссар уставился на него сверху вниз через толстобрюхую сигару, к концу которой поднес пламя спички:

– Скажи мне одну вещь… пфф… трюкач… пфф… сколько тебе лет?

– Двадцать шесть, – сказал Камерон, сидя на земле и пытаясь отдышаться.

– Двадцать шесть, – проворчал Бруссар. – Так же, как парню, которого мы ищем. Но знаешь что? В конечном счете его шансы чертовски лучше, чем твои.

– Что вы имеете в виду?

– Что я имею в виду? Что, черт бы тебя побрал, я могу иметь в виду? Ты ищешь смерти или что?

– Пожалуйста, – сказал оператор, качая головой, – не говорите таких вещей. Это плохая примета.

Бруссар посмотрел на да Фэ, и слегка выругался и удивленно спросил:

– Какого черта ты учишь меня, что говорить?

– Поверь, саrо mio, все необходимые предосторожности соблюдены!

Бруссар выпустил клубок дыма в сторону оператора.

– Говори по-английски, когда разговариваешь со мной, – прорычал он.

Да Фэ ответил с улыбкой, которая нисколько не скрывала злорадства в его глазах,

– Конечно, – пробормотал он, – любые ваши рекомендации будут выполнены. Но если трюкач не беспокоится…

Начальник полиции с пониманием посмотрел на Камерона, продолжающего сидеть:

– Может быть, трюкачу недостает здравого смысла?

Камерон встал на ноги. Дела, видно, идут не очень хорошо, подумал он.

– Как дела с поисками? – спросил он.

Бруссар недовольно поморщился.

– Сегодня военная полиция взяла нас за горло. Кто знает, что будет завтра?

– Не кажется ли вам, что это не совсем нормально? Я имею в виду весь этот кипиш из-за какого-то парня в самоволке.

– Возможно, они хотят использовать его как пример, – сказал начальник полиции, покусывая сигару. – Хотят держать других молодых новобранцев в страхе, я думаю.

Да Фэ был сама любезность и сердечность.

– Я должен сообщить вам, что, этот парень, которого вы мне подсунули, не совсем, как бы это сказать, радеет о деле…

– Лемме знает, что будет, если он слишком зарвется, – ответил Бруссар мрачно. – Но он ведь у меня единственный свидетель.

Оператор улыбнулся Камерону.

– Вы имеете в виду, что он единственный, кто может опознать беглеца?

– Единственный, который есть у меня, – повторил начальник полиции, скрежеща зубами. – Я слышал, что у В.П. есть свой.

Камерон отчаянно размышлял, как задать вопрос, который вертелся у него на языке.

– Так вы приближаетесь, – сказал да Фэ мягко. – Круг сужается!

– В.П., – начал Камерон, не зная, что говорить дальше. – Звучит как внезапный поцелуй, – наобум добавил он.

Бруссар пожал плечами:

– За это им и платят, а?

– Но даже если они хотят показать пример, то почему именно на этом парне, когда таких сотни?

– Откуда я знаю? Но не теряй времени на сочувствие ему. Лучше подумай о том парне, который займет его место.

Камерон продолжал прикидывать, как спросить у начальника полиции, кто прислал военную полицию на его поиски. «Наверное, сержант, – решил он, – да, это мог быть только сержант…»

– Вы сказали – займет его место? – спросил он.

Бруссар затянулся сигарой и глубокомысленно кивал.

– Видите ли, неважно, что вы думаете о войне, но ежемесячная квота набора должна быть заполнена. Это закон. Так что если кто-нибудь решит улизнуть за кордон, кто-то другой должен занять его место. Простая арифметика, а?

Камерон посмотрел на заграждение, где Джордан, улыбаясь и раскланиваясь, пудрил мозги десятку молоденьких поклонниц. Бруссар прав, думал он с мрачной улыбкой, на самом деле он не имеет понятия…

– Да, – ответил он, – не следует рисковать за счет других.

Бруссар посмотрел на него и покачал головой:

– Кроме шуток, мне надо познакомить тебя со своим страховым агентом.

– Я бы настаивал для начала на двойном возмещении убытков от несчастных случаев, – сказал Камерон.

Начальник полиции покатился со смеху и выплюнул сигару.

– Черт побери, от несчастных случаев! – воскликнул он. – Это совсем другое. Ты достаточно крепко будешь привязан вечером, парень. У меня и без того забот хватает, чтобы ты еще покончил жизнь самоубийством на публике.

* * *

Когда Камерон, спустя несколько минут, уходил из луна-парка, он взглянул на витрину галереи, приглашающей на выставку портретов, выполненных пастелью, и увидел поверх одинаково розовых картин увеличенное отражение Джордана на фоне толпы. На миг его неприятно поразила мысль, что Джордан может за ним следить, затем, вспомнив, как они похожи, он рассмеялся. «Нас можно принять за близнецов», – подумал он. Шагая вразвалочку, как будто у него не было никаких забот, он пересек прогулочную площадку, ведущую к пирсу, вступил на миниатюрный эскалатор, который перенес его через ров со стоячей водой, окружавший комнату смеха и туннель любви и упирающийся в билетную кассу. Через несколько секунд рядом с ним откуда ни возьмись появился актер.

– Привет деятелю экрана, – сказал Камерон.

Джордан мгновенно изобразил широкую улыбку:

– Эй, не возражаешь, если я присоединюсь?

Миновав комнату смеха, потому что у него и так болел живот, Камерон купил пару билетов в туннель любви, и двое мужчин влезли в лодку, которая понесла их в сторону темной и мрачной пещеры.

– Ты был великолепен, – сказал ему Джордан. – На самом деле великолепен.

– Спасибо, – сказал Камерон, размышляя, что у актера на уме.

– Я просто хотел тебе это сказать, потому что представляю, каково тебе.

– И каково?

– Понимаешь, я катаюсь на саночках, а ты их возишь.

– Это правило игры, – ответил Камерон, пожимая плечами. Лодка подплыла к плохо освещенному входу в туннель, где маячили несколько неуклюжих муляжей доисторических монстров, а их рев искажало замкнутое пространство.

– Во всяком случае, одной вещью я тебе отплатил, – сказал Джордан. – Я имею в виду, что по-настоящему разогрел ее для тебя, а?

Камерон быстро взглянул на него, но лодка накренилась, и их внезапно окутала полная темнота.

– Понимаешь, без напряга, – продолжал актер, – но знаешь, почему она дала мне отставку и закрутила с тобой?

– Нет, – сказал Камерон. – Почему?

– Потому что я на самом деле довел ее до кондиции сегодня утром, вот почему. Я это всегда чувствую. У них появляются такие маленькие капельки пота над губой и еле уловимый приятный запах из ушей.

Камерон порывался заткнуть актеру рот кулаком, но лодка сделала еще один вираж, и несколько бутафорских дикарей в набедренных повязках испустили пронзительные воинственные призывы и стали угрожать им стрелами, и его вдруг обезоружило присутствие компаньона, который улыбался ему во весь рот, как сообщник.

– Послушай, старина-дублер, я действительно завел ее. Я чувствовал коленями, как жар идет из ее трусиков. Клянусь Богом, она обалдела! Во всяком случае, ее соски стали твердыми. Этого ведь не скроешь, правда? Эти прелестные соски пробивались сквозь волосы на моей груди, как цветы в лесу. Удивительно, что с ними ничего нельзя поделать, даже если тебя ненавидят всеми печенками. Клянусь Богом, это совершенно непроизвольно!

Они вошли еще в одно затемненное пространство туннеля, и, задыхаясь, Камерон сделал над собой невероятное усилие, чтобы сдержаться.

– Еще две-три минуты, и я мог уложить ее. Прямо на глазах всей съемочной группы. Включая и его! Вот это был бы номер для камеры, правда?

– Да, – ответил Камерон, думая, достаточно ли глубокая вода в туннеле любви, чтобы в ней кого-нибудь утопить.

– Так что же ты получил?

– Я? – сказал Камерон, – Ничего.

– Кроме шуток.

– Кроме шуток.

Джордан довольно хихикнул:

– Ты упустил шанс в жизни, старина дублер. Поверь мне, она была уже тепленькая.

Камерон не ответил. Впереди показался свет в конце туннеля любви.

– Тепленькая и готовенькая.

– Ладно, – сказал Камерон. – Я тебе верю.

– Ну, не огорчайся. Я имею в виду, это было бы довольно рискованно, знаешь. Развлекаться с ней прямо у него на глазах. С другой стороны, он сейчас слишком занят. Он часто оставлял ее одну, а теперь когда начались съемки…

Лодка выплыла из туннеля в сияние солнца. Камерон быстро выскочил из нее, почувствовав головокружение и тошноту.

– Так что, она ускользнула от нас на этот раз, а? – сказал актер, хлопая его по спине. Камерон двинулся прочь.

– Не беспокойся, – крикнул ему вслед Джордан. – Еще будет время! Главное, посеять что-то в их головах, и это начнет работать.

Камерон обернулся и посмотрел на него с отвращением, но актер со своей неотразимой улыбкой до ушей, похоже, принял это за гримасу недоверия.

– Будь уверен, – прокричал он. – Заставить их об этом думать – уже полдела!

Вернувшись в отель, он принял душ, переоделся и стал раздумывать о том, не постучаться ли к ней в дверь, чтобы доложиться. Но как раз в этот момент он увидел в зеркале над умывальником вместо отражения счастливого самоуверенного мужчины, принимающего любовь как должное, маску, гарантирующую анонимность дублера Джордана. Некоторое время он смотрел на свое лицо, светящееся суррогатом любви, как будто он встретился лицом к лицу с актером. Мне надо это смыть, решил он. Но смеет ли он разоблачить себе перед ней сейчас? Нет, еще слишком рано. Тогда как же ему начать снова жить? Камерон колебался перед зеркалом, как бы стараясь вызвать в памяти свой собственный образ вместо образа простого парня с пляжа, который дразнил его диким прощальным обещанием Джордана, потом быстро отвернулся, вышел в коридор и спустился вниз по лестнице в ее комнату.

Она подошла к двери босая, только что из ванны, накинув терракотовый халат, в тюрбане из полотенца на голове и с грустным выражением на лице. Его первым порывом было извиниться за вторжение, но ноги уже несли его к ней. Он подождал, пока она закроет за ним дверь, затем обернулся к ней с улыбкой.

– Ты меня ждала? – спросил он.

– Да, – ответила она. – Я думала, что ты можешь прийти.

В ее голосе не было ни ожидания, ни одобрения.

– Что-нибудь случилось? – спросил он.

Она покачала головой и отвернулась.

Он подумал, что она, должно быть, боится, что их могут застать, но ее взгляд сказал ему, что она страдает не от страха, а от отчаяния.

– Что с тобой? – спросил он нежно.

– Я не в форме, – прошептала она.

– Не в форме? – отозвался он.

– Увидишь.

– Не в форме, – повторил он, словно огорошенный.

– Со мной давно такого не было. На самом деле, с тех самых пор…

Он не знал, что сказать, так как наивно предполагал, что она говорит не о сексе, а о морали. Теперь, выпутываясь из своего ложного предположения, он решил, что у нее было много любовных приключений со времени вероломного убийства, от последствий которого она была освобождена с молчаливого согласия окружающих. В таком случае роль Маргариты должна ее пугать. И Готтшалк был таким слепым, чтобы не знать, что этот его фильм заставит ее страдать? Или режиссер намеренно предложил ей роль жены погибшего героя, как своего рода крутую терапию? Неважно! Сейчас уже все неважно. Он займет место всех ее бывших и будущих любовников. Он подождал, пока их глаза снова встретятся, затем взял ее на руки.

– Я люблю тебя, Нина, – сказал он.

– Возьми меня с собой, – сказала она ему, – когда ты уйдешь, возьми и меня.

– Да.

– Скоро.

– Да.

– Сейчас.

Снова она зашла гораздо дальше него. Он чувствовал, как балансирует на краю пропасти, на другой стороне которой стоит она, предлагая начать жизнь сначала. Надо ли рассказать ей, кто он на самом деле? Или его прошлое только напугает ее?

– Сейчас я не могу! – сказал он в отчаянии. – Я должен остаться и кончить трюки.

– Это так важно?

– Это необходимо, – сказал он. – Пожалуйста, поверь. Я потом все объясню.

До этого она была вся напряжена, но теперь он почувствовал, как она расслабилась, будто вверяя ему всю свою надежду. Он хотел сказать что-нибудь нежное и ободряющее, но не находил слов, вместо этого, развязывая на ходу пояс ее халата, он понес ее к кровати и, нежно целуя ее, попытался превратить ее покорность в страсть. Сначала она несколько раз тихо вскрикивала, затем, постанывая, начала извиваться в ритме движений его языка и, наконец, не в силах больше выдерживать его медленный такт, заспешила, оставив его далеко позади резкими конвульсивными содроганиями и вздохом удовольствия.

Немного позже, поднявшись над ней, он увидел, что они почти съехали с кровати, ее голова, откинутая назад, повисла над самым краем, тюрбан свалился, и ее влажные рыжеватые волосы достают до пола. Глядя на нее сверху, он видел, как дрожит ее горло, слышал, как она тяжело дышит от жары, и его наполняло чувство нежности и победы. Я увезу ее от него, думал он.

– Это не сон? – спросил он с нежной, дразнящей улыбкой. – Я не ослышался, ты говорила, что не в форме?

Она хотела ответить, но сильно покраснела, и слова застряли у нее в горле.

– Не в форме, – прошептал он и, подперев одной рукой ее затылок, приподнял голову, другой рукой помог себе войти в нее и посмотрел ей в глаза, в которых отразилась его страсть. – Не в форме, – повторил он.

– Не уходи, – прошептала она.

Он улыбнулся и тряхнул головой.

– Не торопись.

– Не буду, – ответил он.

– Возьми меня, когда уйдешь.

– Да.

– Возьми меня с собой.

– Я обещаю.

– Давай сейчас.

– Хорошо.

– Давай сейчас вместе со мной!

– Да, – выдохнул он, не желая знать, что она имела в виду. – Да!