Лицо в зеркале изменилось. Убрав шероховатости преувеличения, вода создала более изящную физиономию, на которой, вместо того, чтобы быть замаскированными под слоями грима, следы его старого «я» были восстановлены в едином гармоничном целом. Отвернувшись от зеркала, Камерон стащил с себя мокрую одежду, энергично вытерся полотенцем и надел сухие брюки и чистую рубашку. Освеженный, уверенный, радостный, он готов был петь. Разве не он был возвращен из моря, не утонул и освободился от страха смерти? Да, его трансформация была полной. Он словно заново родился. Снова взглянув в зеркало, он испытал такое возбуждение, какого не испытывал никогда.

В вестибюле все были в полном составе. Спускаясь с лестницы, он услышал, как его приветствует режиссер, и, глядя на обращенные к нему лица, увидел Готтшалка в центре комнаты, стоящего рядом с Ниной Мэбри. Актриса была в ярком летнем платье, открывающем стройные загорелые руки и ноги. Откинув назад прядь рыжеватых волос, она посмотрела на него быстрым оценивающим взглядом, которым красивые женщины измеряют степень восхищения, вызванного ими. Камерон не спускал с нее глаз, пока шел по вестибюлю.

– Прекрасное представление! – воскликнул режиссер, поднимая бокал. – Со счастливым возвращением!

– Из мертвых, – сказал Камерон со смехом, сымпровизированным только для того, чтобы вызвать улыбку на ее изящных губах и смуглом лице.

– Я же говорил! Герой всегда спасается!

– Снова и снова, – сказал Камерон, едва слыша звук собственного голоса и глядя в ее холодные зеленые глаза.

– Мы беспокоились за тебя, – сказала она серьезно. – Мы думали, ты можешь утонуть.

– Я-таки тонул, – сказал Камерон, как ныряльщик, выплывающий из глубин, переводя взгляд с нее на Готтшалка со зловещей улыбкой. – Мне повезло, – продолжал он. – Но я бы не поблагодарил вашего оператора.

– Бруно часто заносит, – ответил режиссер. – У него, видишь ли, есть маленький дефект – односторонний ум, способный верить только в то, что он снимает своей камерой, и что из этого выходит в проявочной.

– Бруно дефективный, это верно. Он сумасшедший.

– Но также и волшебник. Подожди, пока увидишь черновой материал трюков. Ты не поверишь, как реально, как пугающе это будет выглядеть. Не знаю, как это ему удается.

– О, я поверю, – ответил Камерон. – И мы оба знаем, как ему это удается. Раз Бруно верит только в реальность проявочной, он может забыть, что его попытки достичь счастья с помощью магической камеры принимаются за реальность кем-то другим.

– Вечный вопрос о том, что реально, – сказал режиссер с улыбкой. – Но никто не должен уклоняться от попыток счастья. Возьми меня в пример. Я был забыт. С глаз долой – из сердца вон. Никто не ожидал, что я вернусь. Не верили. Я мог бы жить прежними заслугами, но я решил показать миру, что я, Готтшалк, все еще умею делать фильмы. Думаешь, мечта? А разве не стоит попытать счастья? Да, счастья игрока.

«Счастье игрока, слепнущего от глаукомы», – подумал Камерон и, глядя на Нину Мэбри, обратил внимание, что она согласна с каждым словом режиссера.

– А ты? – обратился он к ней. – Ты веришь во второе пришествие?

Она незамедлительно ответила на его шутливый вопрос улыбкой, которая тут же погасла.

– Я верю в него, – сказала она, – и в его работу.

Камерону хотелось знать, была ли это профессиональная дань актрисы или подтверждение лояльности любовницы.

– Мне еще нужно немного времени, прежде чем я обращусь в вашу веру, – ответил он. – Сегодня я впервые с ней познакомился.

Режиссер терпеливо рассмеялся.

– Мистер Коулмэн пришел к нам совершенно неожиданно, – объяснил он, – и не совсем обычным путем! То, что он смог сразу войти в роль и исполнить ее так достоверно, – удивительно. Можно даже почти поверить, что он на самом деле беглец!

Страх и обожание появились в глазах Нины Мэбри.

– Почему? – спросила она. – Почему ты это сделал?

– Я попытал счастья игрока, – сказал Камерон, не спуская с режиссера строгого взгляда.

Но Готтшалк уже не замечал их присутствия; вместо этого он, запрокинув голову и сверкая глазами за стеклами своих затемненных очков, устремился в точку воображаемого горизонта далеко за пределами комнаты.

– Наконец, – пробормотал он. – Все встало на свои места. Фильм откроется панорамной перспективой, снятой с вертолета. Сначала ракетная база во всем своем фаллическом великолепии; а затем, немного к северу от этого побережья в прекрасном непосредственном соседстве, – курортный город с казино, луна-парком, башенками и прочими излишествами. В фокусе камеры – чертово колесо, вертящееся в солнечном свете. Затем при медленном наплыве камеры видно, как вертится чертово колесо, отраженное в стеклах солнечных очков Маргариты. Выражение благодарности на ее взволнованном лице будет снято крупным планом. Потом камера наедет еще ближе, чтобы показать, что за ее спиной кто-то есть. Она с ученым, сослуживцем ее покойного мужа, оставшегося в капсуле, – этого астронавта, который в течение нескольких месяцев кружил в мировом пространстве. Задача ученого – убедить ее в том, что поскольку невозможно возвратить мужа на землю, он должен быть перехвачен и уничтожен. Его незримое присутствие наверху будоражит общественное-спокойствие и равновесие. В начале диалога героиня наблюдает за чертовым колесом и слушает ученого, который говорит ей, что все-все, начиная с планет в космическом пространстве и кончая нашими телами, погребенными внутри земли, на самом деле мечется по этой вечно крутящейся нашей вселенной. Он старается успокоить ее рациональным объяснением; но его метафизический жаргон и астрономическое понимание вещей только вносит беспорядок, разрушая самое жизненно важное равновесие – иллюзию, что мы крепко стоим на ногах, что наше окружение постоянно, и главное, наши жизни имеют смысл. Ты помнишь, я рассказывал тебе, что хочу показать фильм с самого начального этапа?

– Помню, – ответила актриса. – Чистота рассудочных объяснений всех проблем, кроме человеческой любви.

– Точно, – сказал режиссер. – Позже, может быть, даже в тот же день, она с ученым будет стоять у воды и наблюдать, как члены некоей секты готовятся крестить ребенка, окуная его прямо в море. Ученый – этот лишенный души вселенский гробовщик – подчеркивает сходство христианского ритуала с языческой Фонтиналией. Для него это просто религиозный предрассудок. Для Маргариты, наоборот, – могучее и трогательное представление.

Может это быть ответом на вопрос, который она так отчаянно ищет?

Так вот, держа ребенка на руках, священник вступает в море навстречу волнам, и камера едет назад, чтобы показать нескольких любителей виндсерфинга, маячащих на горизонте. Они одеты в плотно прилегающие черные костюмы, которые по виду очень напоминают облачение космонавтов. Защитные костюмы повторяют тему враждебного окружения и сигнализируют о страшной опасности. В это время на них накатывает большая волна и одновременно поднимает спортсменов вместе с их досками на самый завиток своего гребня, откуда они быстро соскальзывают вниз на берег. Вдруг одного из них смывает. Доска продолжает скользить, все более беспорядочно кувыркаясь в кадре, и оказывается прямо перед священником, который в панике выпускает из рук ребенка. Раздается крик. Начинаются тщетные поиски, в которых принимают участие все.

Нина Мэбри схватилась за голову:

– Они спасут ребенка?

Режиссер вернулся из своего далека и пожал плечами:

– Возможно.

– Пожалуйста, – сказала она. – Пусть они спасут ребенка.

Камерон смотрел на нее, не отрываясь.

– Послушай, – прошептал он, – это всего-навсего кино.

– Пусть ребенок не умирает, – умоляла она. – Пусть он будет жив!

– Я решу это потом, – сказал Готтшалк.

«Боже мой, – подумал Камерон, – они ведут себя, как будто это все по-настоящему!» Некоторое время он пытался принимать участие в разговоре, но видя, что режиссер и актриса оказались в мире, куда входа для него нет, подошел к стойке, превращенной в бар, и осмотрелся вокруг. Позади него тихо мурлыкало радио. Комментатор новостей пытался объяснить прокатившийся слух и контрслух о войне.

– В то же самое время официальные источники, отрицая, что наступление имело место, тщательно пытаются не принимать в расчет возможность…

«Сумасшествие, – подумал Камерон, – весь этот чертов мир сошел с ума…» Он увидел Денизу в дальнем конце комнаты и собрался подойти к ней, когда почувствовал на своем плече чью-то руку и, обернувшись, увидел перед собой проницательные голубые глаза начальника полиции Бруссара, изучающего его из-под кепки, как у продавца мороженого.

– У тебя есть минута, трюкач?

– Конечно, – сказал Камерон.

– Как все сегодня прошло?

– Прекрасно. А у вас есть успехи?

– Нет, мне не повезло, – сказал Бруссар грубым голосом.

– Может быть, здесь не было и нет вашего человека. Может быть, он отправился в Бордо.

Начальник слабо улыбнулся, и, чиркнув спичкой о стойку, поднес огонек к изжеванной сигаре, зажатой между зубами.

– Может быть, – сказал он, – но не думаю. Я думаю, наш человек забился в щель где-то здесь, в городе. Просто он оказался несколько сообразительнее, чем мы предполагали.

– Что ж, как вы сказали, он рано или поздно проявит себя.

– Совершенно верно, – ответил начальник, пережевывая сигару и оглядывая комнату. – Скажи мне, Коулмэн, кто все эти люди?

«О чем это он?» – размышлял Камерон, стараясь оставаться спокойным и тоже оглядывая комнату.

– Ну, знаете, – сказал он. – Съемочная группа, техники, реквизиторы…

– Ты со многими знаком?

– Разумеется, нет. Видите ли, я только что приехал. Несколько дней назад.

– Так ты здесь новичок, а?

– Да, – ответил Камерон. «Что он имеет в виду?» – думал он, ища в отчаянии режиссера.

– Я могу помочь, если надо, – сказал он.

Начальник полиции посмотрел на него с одобрением ястреба, желающего убаюкать своего птенца и выпустил плотное облако голубого дыма, окутавшего голову Камерона.

– Я вот размышляю, возможно ли, чтобы кто-то пролез в группу.

Камерон замер. Потом, едва шевеля губами, с трудом проглотил воздух.

– Я вас не понимаю, – сказал он.

– Я имею в виду, что на самом деле это хорошее прикрытие. Видишь, если этот парень знает, что его ищут, он будет продолжать себе спокойно прятаться. Допустим, я сниму всех своих людей с улиц, опечатаю город, посажу кого-нибудь, кто сможет его узнать, в состав киногруппы и заставлю его ходить за всеми по пятам, пока вы снимаете. Может быть, так мы сможем его поймать?

Камерон глотнул из своего стакана и посмотрел на Бруссара.

– А кто именно узнает беглеца?

– Сборщик дорожного налога, кто же еще?

– Спросите лучше Готтшалка.

– Да, но я его не вижу.

– Он только что был здесь, – сказал Камерон.

– Пойти поискать?

– Не спеши, – ответил начальник. – Подожди. Я хочу тебя кое о чем спросить. О трюке…

– О каком трюке? – спросил Камерон с замиранием сердца.

– О том, на дамбе, – ответил Бруссар, как будто в горле у него был песок. – Как ты его сделал? Я имею в виду, как ты довел его до конца.

Камерон покачал головой. Комната плыла у него перед глазами. Был ли это обратный эффект после тяжелого испытания, выпивки или просто страха?

Начальник полиции смотрел на него с любопытством:

– Ты въехал на мост и упал в реку. Как же ты смог вылезти из машины?

– А! – сказал Готтшалк, появляясь как бы ниоткуда и становясь рядом с ними за стойку. – Ну, это интересный вопрос. Так случилось, что существует две школы – обе разработаны датчанами, которые, благодаря тому, что их вечно вытаскивали то из одного канала, то из другого, стали ведущими экспертами в этом вопросе.

Старая школа придерживается того, что окно надо закрыть и ждать, пока давление воды, хлынувшей в машину, будет равно количеству вытесняемого воздуха, прежде чем открыть дверь и вылезти. Новая школа, напротив, отвергает эту технику, ставя под сомнение исходную посылку. Она утверждает, что из-за веса мотора машина неизменно тонет вертикально и что воздух обычно выталкивается под давлением через багажник раньше, чем находящиеся внутри смогут вдохнуть. Более того, новая школа подчеркивает, что под огромным давлением воды крыша тонущей машины продавливается до самых спинок сидений. Поэтому наши датские друзья рекомендуют испуганному водителю в случае неправильного поворота или неожиданного заноса и возникших в результате акватических последствиях временно закрыть все окна и щели, затем открыть их с обеих сторон, чтобы удержать разницу давления, и, наконец, когда вода поднимется до уровня окон, открыть двери и поскорее вылезти, удостоверившись, конечно, что у него есть время, что им не управляет испуганная жена, и что его мозги не анестезированы алкоголем – э, Коулмэн?

– Точно, – сказал Камерон, сосредоточенно кивая в знак согласия и наблюдая за сигарой Бруссара, которая уменьшилась по мере режиссерского ораторствования до той степени, когда пепел и слюна уравновесили друг друга.

Начальник полиции вытащил сигару изо рта и держа ее двумя пальцами, направил, как жало, в сторону Камерона.

– Очень интересно, – сказал он. – А какой техникой пользуешься ты, трюкач?

– Это зависит… – начал Камерон.

– Зависит от чего?

– От меня, – сказал Готтшалк. – Или, точнее, от требований фильма. Допустим, например, что сидящий в машине, говоря с кинематографической точки зрения, не должен остаться в живых после несчастного случая. Тогда ни одну из датских техник применить нельзя, а это значит, что трюкач должен ждать, пока машина окончательно утонет, прежде чем начать выбираться.

– А как будет в этом фильме?

Режиссер улыбнулся и пожал плечами.

– Я не могу пока ответить, так как сейчас переделываю сценарий. У меня, знаете, фильм всегда подвергается изменениям. Иногда вплоть до самого последнего момента.

Начальник полиции уронил сигару на пол и растер ее носком ботинка. Затем, украдкой поглядывая на Камерона, спросил:

– Они хорошо тебе платят?

– Да, – ответил Камерон. – Кроме того, меня устраивает время работы. Я люблю свободу.

Бруссар скорчил гримасу недоверия.

– Не хотел бы я оказаться в твоей шкуре, – проворчал он.

– Я тоже, – сказал Готтшалк со смехом. – Но теперь вам легче понять, почему Коулмэн струсил вчера. И, возможно, извинить нас за дефекты в съемочном материале, который вы увидите завтра вечером.

– Дефекты? – раздался голос Бруссара.

– Да, мало того, что это черновой дубль, это совершенно негодный материал с нашей точки зрения. Всю сцену нам придется переснимать.

– Вы имеете в виду, что Коулмэну в самом деле придется вместе с машиной свалиться с моста?

– Ну да, в самом деле. Если я не ошибаюсь, он мечтал о возможности показать себя, а, Коулмэн?

– Конечно, – сказал Камерон, но слово застряло у него в горле и прозвучало наподобие кваканья.

– Ладно, я бы хотел быть рядом.

– Тогда мы найдем возможность пригласить вас.

– Это напомнило мне, – продолжал начальник полиции, – что я хотел еще кое о чем просить вас. Как насчет того, чтобы сборщик налога немного покрутился около вас? Несколько дней? Притворитесь, что вы наняли его или что-нибудь в этом роде, чтобы он выследил парня, которого мы ищем.

– Конечно, – ответил Готтшалк. – Мы наденем на него берет и прикрепим к операторской группе да Фэ.

– Только учтите, у него есть судимость. Он любит совать нос куда не надо, дважды обвинялся. Последний раз приговор отложен до настоящего времени.

– Я предупрежу да Фэ, – ответил режиссер. – Мы последим за ним, пока он следит за нами.

– Премного благодарен, – ответил Бруссар, и, повернувшись к Камерону, наливавшему себе вторую порцию спиртного, сказал. – Скажи мне одну вещь, трюкач. Где ты научился всем этим, штукам?

– Бесстрашные парни! – сказал режиссер бодро. – Они учатся на практике.

* * *

Дениза была в группе, окружившей да Фэ и на разные голоса просившей рассказать о его последнем фильме. Камерон взглянул на лица вокруг себя и увидел на них радость предвкушения, какую испытывают старые друзья клоуна, ни разу не упустившего возможности их развлечь. Потом он заметил Нину Мэбри, стоящую за спиной оператора. Улыбаясь и жестикулируя, актриса оживленно беседовала с подвижным маленьким человечком, которого он еще не встречал. Камерон размышлял, всегда ли она была более оживленной в отсутствии Готтшалка, чьи нездоровые концепции, несомненно, могли напоминать ей о трагедии в прошлом.

– В моих фильмах никогда не бывает тревоги ожидания, – говорил да Фэ. – Вопрос не в том, будет она или не будет, но как и где. Мотив – ничто. Новаторство – все. Камера первична. Наше потаенное желание важнее, чем глаз.

– К черту кинематографические тонкости, Бруно, – крикнул кто-то. – Расскажи нам фабулу.

Сверкая глазами, оператор пригвоздил выкрикнувшего улыбкой безграничного презрения.

– Но там нет фабулы, – сказал он ласково. – Разве я не говорил раньше? История, напряженное ожидание, мотив, характер – они ничего не значат в моих фильмах. Вот почему моя работа так правдива и чиста. Да, чиста!

Да Фэ подождал, пока стихнет смех, затем, запрокидывая голову и закрывая глаза, как бы изображая режиссера, продолжал очень тихо, исполненный благоговейного трепета перед видением.

– Я начинаю всегда с того, как раздевается женщина. Молодая женщина. Она смотрит прямо, улыбаясь тому, что видит. Глядя в зеркало, возможно, это трудно рассмотреть. Что-то нам мешает, это означает, что мы наблюдаем поверхностно. Белое платье, нога, бедро, грудь, смятые трусики на полу. Теперь ее глаза. Полные предчувствия. Но вдруг он исчезает. Что продолжает нам мешать? Это сводит с ума. Вот! Ее снова видно. Ее лицо. Совершенно открытое. Ожидающее. Она на кровати? На полу? Какая разница. Что-то снова заслоняет глаз объектива. Мужское тело. Как пугающе! И когда женщина снова попадает в поле зрения, угол перспективы смещается. Мы видим только ее бедра и ноги. Вниз и вверх. Постоянное движение. Наклоняясь, выпрямляясь, раскидываясь, сворачиваясь. Да, как будто приведенные в движение комбинацией ее собственного удовольствия и нашим потаенным желанием.

Оператор открыл глаза и огляделся вокруг с триумфальной улыбкой.

– Так как вы находите мое маленькое выступление? Вы находите его соблазнительным? Вы хотите узнать больше? Да, но вдобавок вы хотите УВИДЕТЬ больше. Что это за дьявольское препятствие? А, вот оно. Камера отъезжает назад и показывает замочную скважину глазами мужчины. Довольно глупого вида. Лет пятидесяти, наверное, на четвереньках. Прильнувший к замочной скважине в двери, ведущей в соседнюю комнату. Да, это отель. Летний отель, старый и деревянный, но вполне элегантный. И этот соглядатай, глазами которого, периодически ослепляемого каплями льющегося пота, мы смотрели, – как он выглядит? Не такой уж мужественный, а? Склонный к полноте. Хорошо обеспеченный. Это видно по его одежде и багажу в его комнате. И женатый. Да, конечно. Видите платья на кровати, кружевное белье и вон те дорогие туфли? Очевидно, они недавно приехали. Еще не успели все распаковать. Но где жена? Вот она! Принимает в ванной душ. Ну и женщина! Изящная. Думаю, около тридцати пяти. Вот она в кадре, обернутая полотенцем. Посмотрите на ее прелестные мокрые маленькие ступни и их нежные отпечатки на кафельном полу после того, как она вылезла из ванны и, глядя в зеркало, видит отражение своего мужа в другой комнате! Что он делает? Да он же на четвереньках! Старается получше разглядеть что-то через замочную скважину. Бедняжка прищуривается так и эдак, вытирает пот со лба, трет глаза. Теперь возвращается к жене. Какова ее реакция? Вот и она. А мы знаем все, что нам надо знать, о них обоих. Посмотрите на ее лицо. Видите презрение? Да, ее лицо пропитано им!

Камерон неотрывно смотрел на Нину Мэбри, и на секунду их глаза встретились, но она быстро отвела взгляд. В ее холодных зеленых глазах таилась сдержанность – независимость, балансирующая на грани презрения.

– Остальное чепуха, – продолжал оператор, пожав плечами. – Клише увеличивающихся пропорций, искупаемые только красотой и элегантностью женщины, которая играет жену, и одаренными богатым воображением линзами – нашими собственными ненасытными глазами, которые следуют за ней, пока она идет в спальню и застает врасплох своего мужа, ползающего на четвереньках у замочной скважины. Вдруг несчастный начинает ужасно суетиться, притворяясь, что ищет запонки. Но это уже бесполезно. На ее лице все написано. Однако она все-таки женщина, и вот постепенно ее презрение сменяется любопытством. Да, она посмотрит. Совсем немного. Но то, что она видит, меняет выражение ее прелестного лица. Естественно, нетрудно догадаться, что будет дальше.

Лина Мэбри тряхнула головой:

– Не скромничай, Бруно. В порнографии ничто не имеет значения, кроме того, что случается дальше. В противном случае, возникает вопрос, почему такая женщина остается с таким мужчиной.

– Саrа, earissima, – бормотал оператор, – ответ не имеет значения. Возможно, она – это темная сторона одной из экзистенциальных героинь нашего режиссера. Кому какое дело? Кто знает? Не она ли сейчас стоит перед нами, разрываясь между той радостью, что обещает замочная скважина, и собственной потребностью удовлетворения тайного желания? Нет, earissima, если мои истории неправдоподобны, то не из-за отсутствия мотивировок, а потому, что у них счастливый конец.

Я неизлечимый оптимист, представь себе. Мне трудно перенести, что эта женщина останется неудовлетворенной. Посмотри на ее несчастное лицо, когда они с мужем несколько позже сидят за стойкой бара. Как обидно так начинать каникулы! Но подожди. Кто этот молодой человек, смешивающий для нее мартини? А эта полногрудая девка в белой униформе, идущая с подносом из кухни? Кто в самом деле? Так что возможности, открывающиеся с помощью замочной скважины, все еще не использованы!

А теперь скучный, но необходимый мост для продолжения. Некий оживленный разговор с обеих сторон, легко расточаемый женой шарм, большие чаевые, оставленные мужем, и совместно принятое решение всех четверых собраться вместе после того, как молодые люди закончат работу. А почему бы и нет? Почему не выпить немного, не погулять по городу, не покататься разок-другой на бампмобиле и не закончить день в той самой комнате, где замочная скважина уже перестала представлять интерес? Конечно, вы можете себе вообразить остальное. Это простой арифметический вопрос. Зато математическая логика ситуации приобретает решающее значение. Понимаешь, четверо – это невозможно. Четверо – это слишком очевидное деление на пары. Трое намного лучше.

Да, три – магическая цифра, потому что она прямо ведет к такому изящному несоответствию, как двое на одного. Так что можно исключить кого-нибудь из списка. Как это сделать? Посмотрите на нашу прелестную жену, которая, флиртуя, не забывает оттачивать свой язычок колкостями в адрес своего глуповатого супруга. Теперь поговорим о галстуках! Ну не забавно ли? Она привязывает его к креслу его же роскошными галстуками. Смотрите, он смеется! Молодая пара тоже. Они от этого получают удовольствие. Итак, что она собирается делать? Включает радио, скидывает туфли и начинает танцевать. Просто здорово, правда? Камера скользит по длинным ногам, затем пируэт, за ним дерзкий взмах канкана. Да, все веселятся.

И Гулливер вместе с ними тоже играет свою роль. Смотрите, как он борется с галстуками, в то время как она, сев верхом ему на колени, щекочет его! О! Не надо! Это безнравственно. Ах, она возбуждает его! Беспомощно смеется. Какое сладкое мучение. Очаровательная распутница! Посмотрите, как она кружит, хлопочет вокруг него. Что же будет дальше? Нет. Да! Она снимает чулки и наматывает ему на уши. Потом блузку в горошек вокруг головы. Боже, как он смешон! Как реклама на колесах в карнавальной процессии. А вот совсем уж глупо, она привязала свой лифчик к его шее. Не дико ли это? Ну – все, все, все – присоединяйтесь к нашему веселью.

Другая девушка включается в игру, не так ли? Глядите, он практически исчез. А что теперь? Какой смысл рвать одежду в клочья, эй? Но девушек переполняет хорошее настроение. Боже, какая пара. Они просто неотразимы, эти двое. Они ни перед чем не остановятся. Неужели ни перед чем? Бедному мальчику несдобровать. Понаблюдайте, как они наступают на него. Посмотрите, как он оказывается под ними. Какое-то невнятное шипение! Знают, чего хотят, и как этого добиться. Рано или поздно они употребят его. Но посмотрите, как эти двое смотрят друг на друга! Запомните мои слова, они готовы попробовать еще что-нибудь до конца ночи. Итак, саrо, ты догадываешься, что будет дальше?

– Конечно, Бруно. Это и делает весь этот твой эпизод таким нудным.

– Нет, это ошибка актеров, саrо. Плохо сыгранная труппа. Безнадежно механическая, какая-то деревянная, совершенно не способная играть роли с полной отдачей.

– Это потому, что они не актеры, а исполнители, которые не знают, что такое гордость или потребность в уединении.

– Но я им предлагаю выход! Шанс показать себя без риска. Возможность осуществить любые желания, оставаясь анонимными. В моих фильмах каждый может проявлять свои фантазии без страха.

– Или самоуважения.

– Самоуважение, – сказал мягко оператор, – это барьер, воздвигнутый людьми против возможности узнать о себе правду.

– Какая безнравственная идея! – сказала актриса. – Ты порочный человек, Бруно.

– Вовсе нет, – ответил да Фэ. – Я просто знаю, о чем люди мечтают. Я помогаю осуществить это. С помощью грима и парика в моих фильмах можно играть без страха быть узнанным.

– Ну, а шантаж?

– Carissima, как ты можешь подозревать такое? Что именно я… Не повторяет ли нам великий режиссер снова и снова, что Бруно любит только то, что можно запечатлеть на пленке? Нет, поверь, carissima, я просто пытаюсь заручиться твоей поддержкой. Мне надо, чтобы кто-то сыграл мужа, а кто-то – жену.

– Да у меня нет никаких подозрений.

– Можешь ты по крайней мере подумать?

– Возможно, – ответила она и ушла.

Оператор улыбнулся.

– Особенно жену, – крикнул он ей вслед. – Эта роль решающая. Остальные менее важные. Практически любой дурак может подойти на роль мужа, а также молодой пары. У меня уже есть кое-кто на примете. (Здесь, да Фэ обернулся и скорчил гримасу Денизе и Камерону.) Фактически завязка – сцена сквозь замочную скважину – уже отснята. Сегодня утром…

Камерон уставился на высокомерное, гротескно покрытое оспой лицо перед собой и, недолго думая, заехал по нему. Удар, потрясший дом, пришелся на одну сторону головы да Фэ, но вместо того, чтобы послать оператора в нокдаун, бросил Камерона ему в объятия. Некоторое время мужчины качались то взад, то вперед, заключенные в неуклюжие объятия, как пара неумелых танцоров. Затем оператор начал крепче сжимать тиски. Камерон боролся до тех пор, пока вдруг не почувствовал, что висит над полом, и борьба бесполезна. Теперь, в крепких тисках, как тогда в море, он ослабил борьбу. Комната кружилась перед глазами, все потемнело. Он почти потерял сознание, когда оператор просто разжал руки и уронил его на пол, как смятый бумажный пакет. Ловя воздух, Камерон поднял глаза, ожидая ответного удара, но увидел Готтшалка.

– Что случилось? – спросил режиссер.

– Послушайте, он делает фильм и…

– Бруно вечно делает фильмы.

– …но в нем я!

– Ты? – воскликнул Готтшалк с усталой улыбкой. – Мой дорогой юноша, кто ты такой? Или, лучше сказать, что ты такое? Ты не более, чем изображение на пленке, которую никто не посмотрит. С каждым новым щелканьем затвора, еще одно твое изображение, просто накладывается на то, что было раньше. Ты знаешь, о чем я говорю?

– Нет, – сказал Камерон. – О чем вы говорите?

– О двойной экспозиции, – ответил режиссер.