После соединения двух школ в десятом «б» классе, в котором учился Володя Коэн, появилась новая ученица. Была она невысокого роста, худенькая, с прелестным лицом, но с довольно суровыми большими серыми глазами. Увидев ее в первый раз, Володя проводил ее взглядом и непроизвольно направился за ней, но сразу же и остановился. Он был далеко не робкого десятка, но ее суровый взгляд вдруг сделал его нерешительным. Потом Володя долго пытался разобраться, что же с ним произошло, чем она его так поразила. Девчонка как девчонка. Анюта Зинович из параллельного класса, с которой он сейчас встречался, – вот та действительно была красавица.

– Привет, – войдя в класс, сказал он девушке в спину.

Девушка остановилась и обернулась к нему.

– Привет, – ответила она и продолжила свой путь к столу учительницы.

– Хочешь сесть со мной? – опять ей в спину спросил Володя.

– Мне все равно, – не оборачиваясь, ответила она и приостановилась. – А у училки спросить не надо?

– Нет. Она у нас очень демократична.

– Хорошо, – сказала девушка. – Где твоя парта?

– Вон, – показал на свою парту Володя. – Между прочим, меня зовут Володя.

– Вера, – сказала она и направилась к парте. – Там же кто-то сидит.

– Не обращай внимания. Он временно.

Володина парта находилась почти в конце класса. Он делил ее с Сашкой Яковлевым, который усиленно втирался к нему в дружбу. Володя же делал вид, что этих стараний не замечает. Он нутром чувствовал, что Сашка с гнильцой. А нутру своему Володя доверял. И, как показала его дальнейшая жизнь, это всегда себя оправдывало. Сашка сидел за партой и с любопытством рассматривал подходящую к парте Веру.

– Садись, – Володя указал Вере на свое место.

Сашка оторвал взгляд от Веры и удивленно посмотрел на Володю.

– Старик, можно тебя на минуточку, – сказал Володя и не оглядываясь пошел к двери.

– Послушай, сделай одолжение, перебирайся к Синцову, – сказал Володя, когда они вышли в коридор.

– С какой стати? – возразил Сашка.

– А с такой, что новая девочка, которую зовут Вера, сядет на твое место.

– А с какой стати? – повторился Сашка, но уже не так уверенно. Он понял, что перебираться ему придется.

Володя был не только намного больше и сильнее него, он вообще был самым высоким и здоровым в классе, хотя никогда этой своей силой не пользовался. Он был открыт, демократичен и с совершенно неиссякаемой энергией и фантазией. Все эти качества делали его лидером среди пацанов. Девочек же пленяло в нем совсем другое. У него было необыкновенно привлекательное, с крупными чертами лицо. Иссиня-черные блестящие волосы слегка падали на широкий лоб, глубоко посаженные чернющие же глаза смотрели с легкой улыбкой. Крупный рот тоже словно всегда был раскрыт. Все это делало его лицо очень обаятельным и вместе с тем мужественным. Для девчонок он был Адонис из мифов Древней Греции, и каждая из них в своих потаенных мечтах представляла себя Афродитой. Но богиня была одна. Звали ее Анюта Зинович, и училась она в десятом «а» классе. Хотя было похоже, что сейчас для нее наступали не лучшие времена.

Кроме внешних качеств Володя еще отличался упорством и умением добиваться желаемого. Благодаря этой настойчивости, а не физической силе и мужской привлекательности он и был популярен в классе.

– Знаешь, Сашок, – очень мягко, словно извиняясь, сказал Володя. – Я тебя никогда ни о чем не просил. А сейчас прошу. Пересядь. За мной не постоит. Ты меня знаешь.

– Нет проблем. – Саша заулыбался своей ехидной неприятной улыбкой. – Я че, не понимаю. Классная баба.

– А вот это забудь, – уже твердо сказал Володя.

Вернувшись в класс, Володя сел рядом с Верой, улыбнулся ей и открыл свой портфель.

– Ты его выгнал? – спросила Вера.

– Нет. Попросил, – ответил Володя.

– И вот он так просто согласился?

– Да. Он меня уважает.

С тех пор как Володя с Верой вошли в класс, там воцарилась тишина, и все не отрываясь следил за каждым их движением. Затем, когда Володя с Сашей вышли в коридор, класс, проводив их взглядом, сразу же перевел свое внимание на новенькую. Та, совершенно игнорируя любопытство одноклассников, открыла свой портфель, положила перед собой учебник и стала его перелистывать. Когда Володя с Сашей вернулись, все как по команде снова обратили внимание на них. Саша, собрав портфель, перебрался к Синцову, а Володя сел рядом с Верой. Все моментально от них отвернулись и начали перешептываться. Особенно зажужжали девчонки, злорадно обсуждая, как Аня отнесется к своей вероятной отставке. Володины мысли тоже были об Анюте. Встречался он с ней уже давно, около года. Она, несомненно, была красивая. Пожалуй, самая красивая девчонка в школе. И она была в него влюблена. По крайне мере, после их первого поцелуя она ему в этом призналась. Не он ей. Володе ничего не оставалось делать, как признаться ей в ответ, хоть ни о какой любви с его стороны не могло и быть речи. В его представлении любовь должна переживаться по-другому. Как? Он еще не знал. Знал только, что не так, как у него с Зинович. Может, так, как он только что пережил с Верой? Нет, это только в книжках любовь с первого взгляда. Но думать об этом он будет потом. Сейчас ему надо решить, что делать с Анютой. После школы он всегда провожал ее домой. Сейчас же, после того как он, прогнав Сашку, посадил рядом с собой Веру, он будет обязан проводить ее. Она ведь наверняка от него этого ожидает. Он должен придумать какое-нибудь оправдание и не провожать ни Веру ни Анюту. А вечером он будет думать, как ему поступать дальше.

– Вера, ты извини, но я не смогу тебя проводить после школы. Мне нужно…

– А почему ты решил, что я захочу, чтобы ты меня провожал? – не давая ему договорить, перебила его Вера. – Ты слишком самоуверен. И я, пожалуй, от тебя пересяду.

– Извини, я просто…

– Да никаких просто!

– Однако, у тебя характерец. Ты в кого такая непримиримая? В папу?

– А что, непримиримыми могут быть только мужчины? Я как раз в маму и в бабушку.

Папа у Веры был действительно очень мягким человеком. А вот у ее мамы, Марии Абрамовны, характер был железный. И у Вериной бабушки по маминой линии был такой же. Если не сильнее. Такая у них была порода. И такая у них сложилась жизнь.

* * *

Бабушка Веры, Бейла Зеэвна Вайсман, родилась и прожила свою недолгую жизнь в селе Полонное Житомирской области. Ее муж, Абрам Лейбович Вайсман, родился в самом Житомире. Его отец был управляющим в лавке торговца пряностями. Абрам с ранних лет помогал ему. Как-то ему пришлось по поручению отца поехать в Полонное к одному из поставщиков. Около дома поставщика он увидел его жену, разговаривающую с очень маленькой хрупкой девушкой с нежным лицом и суровыми глазами. Абрам поздоровался сначала с женой поставщика, а потом с ее собеседницей. Здороваясь с ней, он чувствовал, как ее взгляд пронизывает его, словно приказывает ему что-то, чему он обязан был подчиниться. Девушка распрощалась с женой поставщика. Уходя, она вдруг улыбнулась Абраму и сказала:

– До встречи.

– До встречи, – растерянно ответил Абрам.

Девушка пошла по улице, поднимая пыль своей длинной черной юбкой.

Абрам проводил ее взглядом.

– Эта Бейла Сахнович, дочка Зеэва Сахновича, самого богатого еврея в Полонном, – пояснила ему жена поставщика.

Через неделю в Житомир приехал сам Зеэв Сахнович.

– Моя дочка Бейла потребовала, чтобы я взял к себе вашего Абрама продавцом в магазин, – сразу переходя к делу, сказал Вайсману тучный Сахнович. – Она уже всю неделю ни о чем другом не говорит. Вы не знаете мою дочь. Если она сказала «да», то сказать ей «нет» уже бесполезно.

– Я очень уважаю вас и вашу дочь, – ответил Вайсман, – но я без сына как без рук.

– Переезжайте с сыном. Будете у меня управляющим, а сын будет вам помогать. Я буду вам платить гораздо больше, чем этот шмендрик.

Лейбу Вайсману на это возразить было нечего, и вскоре вся семья переехал в Полонное. Через короткое время сыграли богатую свадьбу, куда собралась чуть ли не половина поселка. А вскоре пришла революция, и Сахнович сразу лишился всего, что он с таким трудом всю жизнь создавал. И на смену его процветанию пришла нищета, а с ней и ненависть к большевикам, которые на эту нищету его обрекли. Но не меньше отца возненавидела большевиков Бейла. Но на это у нее была своя причина: она не могла смириться с тем, чтобы ею кто-то командовал. Тем более голь, которая, не желая работать, захотела властвовать. Но выхода у нее не было, и она закрыла глаза на внешний мир. Ее миром стал ее обожаемый Абраша и их крошечная дочь Мария.

Шли годы, Мария росла и все больше и больше становилась похожей на мать. В 1939 году она поступила в Одесский медицинский институт. В июне 1941 года, когда она была дома на каникулах, на страну обрушилась война. А уже в начале июля 1941 года немцы вошли в поселок. На следующий же день они начали собирать евреев. Увидев, как немцы входят в соседский дом, Бейла Вайсман бросилась к себе и стала впопыхах собирать дочкины вещи. Потом, махнув рукой, потащила Машеньку к окну во двор.

– Беги к Вере Ивановне! Она тебя спрячет.

Маша метнулась к окну, оглянулась на мать.

– А ты?!

– Я дождусь папу. Он завтра приедет, и мы соединимся. Не теряй время. Беги!

Маша выпрыгнула из окна и побежала к забору.

– Доченька, подожди! Ночи сейчас холодные. Лови, – Бейла бросила ей шерстяной плед.

Маша схватила плед, махнула матери рукой и перелезла через забор. Дом учительницы Веры Ивановны был в конце улицы, прилегающей к их огороду. Украинка Вера Ивановна Клочко дружила с Бейлой и ее семьей уже много лет. Муж Веры Ивановны погиб в сталинских чистках, и это очень сблизило ее с Бейлой Вайсман. Неприятие большевиков с воцарением Сталина у них уже перешло в настоящую ненависть ко всему советскому. Муж Бейлы Абраша, зная бескомпромиссный характер жены, просто умолял ее держать язык за зубами. Поэтому Вера Ивановна была единственным человеком, с кем Бейла могла оставаться собой.

Вера Ивановна, увидев Машу, сразу отвела ее в погреб. Через день учительница сказала Маше, что вернулся ее папа, и ее родителей расстреляли, как и всех других евреев поселка. Маша характером пошла в маму и известие о смерти родителей приняла молча. Лишь наполнившие глаза слезы и сжатые кулачки говорили о том, что с ней происходит. И даже когда Вера Ивановна поднялась из подвала и Маша осталась одна, все, что она себе позволила, – броситься на матрас, вжаться мокрым от слез лицом в подушку и беззвучно зарыдать. Хотя в подвале услышать ее было некому.

Вера Ивановна была далеко не молодой женщиной, но у нее было двое малолетних сыновей. Младшему Васе было шесть лет, старшему Глебу – одиннадцать. Мальчикам было строго наказано: про тетю Машу в погребе никому не слова.

Для Маши началась бесконечная подвальная жизнь, которая продлилась почти год. Когда все-таки эту жизнь пришлось прервать, и Вера Ивановна и Маша удивились лишь тому, что это не произошло намного раньше.

Младший из сыновей, Вася, стойко державшийся все это время, вдруг по секрету похвастался своему маленькому дружку по дворовым играм, что у них прячется тетя Маша. Тот малыш, в свою очередь, за обедом уже без всякого секрета рассказал про тетю Машу. За столом сидел сын полицая, друживший со старшим сыном хозяйки. Сразу после обеда напуганная хозяйка побежала к Вере Ивановне и предупредила ее. Вера Ивановна бросилась к своей подруге Настасье Дяченко, муж которой был связным у партизан. Дяченко велел, как стемнеет, привести Машу, после чего ближе к ночи он отведет ее к партизанам. Все время до наступления сумерек Вера Ивановна с Машей были как на иголках: полицаи или сами немцы могли прийти в любую минуту. Наконец уже достаточно стемнело, и они, прихватив небольшой узелок, собранный Верой Ивановной для Маши, чуть ли не крадучись пошли к Дяченко. Там их уже ждали. Настасья усадила их за стол – подкрепиться на дорожку, да и дождаться ночи. Так будет безопаснее. Наконец Серго Дяченко, посмотрев на часы, дал знак Маше – пора. Вера Ивановна прижала ее к себе и долго не отпускала. Когда она наконец оторвалась, Маша увидела, что ее лицо мокрое от слез. На пороге Вера Ивановна перекрестила Машу и долго смотрела ей вслед.

Лес, в котором жили партизаны, был сразу за поселком. Стало очень холодно, и Маша укуталась в плед, который ей на прощание отдала мама. После года, проведенного в подвале, Маша не могла надышаться прохладным чистейшим лесным воздухом. Ночное небо было затянуто облаками и в лесу царила почти непроглядная тьма. Тем не менее Дяченко уверенно шел сквозь чащу, ни разу не споткнувшись, ни разу не остановившись для того, чтобы выбрать правильное направление. Шли они уже больше трех часов, когда вдруг откуда-то сверху, вероятно с густой кроны дерева, раздался громкий окрик:

– А ну-ка стой! Пароль.

– Это ты, что ли, Колёк? – вместо ответа, задрав голову, крикнул Дяченко.

– Я, дядя Серго. Но пароль все равно надо.

– «Казбек».

– А кто это с вами, дядя Серго?

– Дивчина. Машей зовут. В отряде будет.

– Это хорошо. Привет, Машенька!

– Здравствуй, Коля, – тоже задрав голову, крикнула Маша.

– Скоро увидимся. Проходите.

Минут через двадцать они вышли на небольшую поляну, по краям которой паслось несколько лошадей, а в центре были установлены защитного цвета палатки. Сбоку от них стояла полевая кухня, рядом с которой на пне сидел высокий, тощий, как палка, дядечка с длинными усами и чистил картошку. С другой стороны на земле расположилась группа партизан, играющих в карты.

– Где Оскарыч? – спросил Дяченко.

– У себя, – ответил мужчина. По всему видно, повар.

Дяченко пошел к стоявшей в стороне от других большой палатке. Маша следовала за ним.

– Погодь тута, – сказал Дяченко и вошел внутрь.

Через минуту раздался дикий рык командира.

– Какого хера ты еще одну бабу в отряд приволок! – орал он. – Мне Елены Казимировны мало?! Так та хоть санитарка, твою мать! А ты кого притащил? Жидовку?! Тащи ее обратно!

Тут повар не выдержал, вскочил, бросил в ведро неочищенную картофелину и пошагал на своих журавлиных ногах в командирскую палатку.

– Це шо такое ты творишь, Оскарыч! – мешая русские слова с украинскими, возмутился повар. – Такую гарну девчину к немчуре на похибль отправлять. Побувся Боху! Она же ещо сувсем ребенок! Мене треба помошник, вот она и поможе мене на кухне.

Закончив, повар, не дожидаясь ответа, вышел из палатки. После этого демарша крик в палатке прекратился.

– Усё! Щитай тоби взяли, – улыбаясь во все лицо, сказал повар. – Тоби как величать-то буде? – спросил он.

– Маша.

– А меня дядька Аким, – широко улыбнулся он. – Пошли, Маша, картоху чистить.

Так она осталась в отряде, а дядька Аким стал ее опекать. Елена Казимировна, вторая женщина в отряде, была средних лет, очень добродушная и очень полная на коротких ногах-тумбах, которые с трудом влезали в сапожки. Большую часть времени она проводила рядом с дядькой Акимом. Длинный тощий Аким и маленькая толстенькая Елена Казимировна смотрелись вместе довольно смешно. Первое время партизаны плотоядно на Машу посматривали и перешептывались за ее спиной. Аким заметил это, и Маша слышала, как он сказал собравшимся у костра партизанам: «Шобы и мусли такой не было! Разумили?!» И для убедительности погрозил кулаком. А перед сном переставил ее палатку поближе к своей. Маше этого показалось недостаточно, и она стала на ночь брать с собой в палатку огромный кухонный тесак.

Шли дни. Они нанизывались на недели, недели на месяцы. Маше не только надоела чистка картошки, вся ее работа на кухне стала ей поперек горла. Она все чаще и чаще стала прислушиваться к разговорам партизан, вернувшихся с боевого задания, или когда командир давал им последние наставления перед операцией. И в конце концов Маша решила, что может не только работать на кухне. Вон неповоротливая Елена Казимировна тоже часто уходила на задание. Правда, она была медсестрой…

Маша стала проситься вместе с отрядом на боевую операцию. Ее с собой не брали. Она требовала, кричала на командира! Ей надо отомстить за маму и за папу! А про себя прибавляла: и за всех евреев, жителей Полонной, которых она знала в лицо, и за всех уничтоженных евреев во всех городах, которых она не знала. Наконец, она надоела командиру, и он дал ей автомат и назначил в боевую группу. Дядя Аким показал ей, как пользоваться оружием. Они вышли ночью. Маша шла в середине группы и все время пыталась понять, почему ее трясет. Это от страха или от возбуждения? Потом он поняла, что и от того и от другого.

Была яркая ночь. Луна светила как огромный фонарь. Они расположились на пригорке и ждали немцев, которые должны были проехать на мотоциклах по лежащей под ними проселочной дороге. Наконец они услышали треск, и время для Маши остановилось. Мотоциклы стали проезжать под ними, и партизаны начали стрелять. Она стреляла из автомата как одержимая, словно перед ней была вся немецкая армия. Казалось, длится вечность, а она все стреляет и стреляет и никак не может остановиться. Она стреляла до тех пор, пока лежащей рядом партизан не встряхнул ее рукой и не сказал, что все кончено, стрелять больше в некого. Ребята вокруг нее встали, она встала вместе с ними. Они сбежали с пригорка. Вся дорога была усыпана трупами и мотоциклами. Мотоциклы были или пустыми, или с мертвыми немцами, которые не успели соскочить на землю. Партизаны начали собирать автоматы убитых немцев.

После оглушительных звуков боя стояла мертвая тишина. Над ними повисло черное украинское небо, усыпанное мерцающими звездами. Между звездами ярко светила луна, огромным прожектором высвечивая разбросанные по земле трупы немцев. Маша подошла к одному. Это был еще совсем мальчишка, младше ее. Белое мертвое лицо, освещенное голубым светом луны, было красиво в своей невинности и покое. Маша долго смотрела на него, и ей хотелось плакать. Но она сдержала слезы. Как она может плакать по фашисту!

На следующую боевую операцию она идти отказалась. Она не могла больше убивать. Ей хватило крови и смерти в первый раз. И ей было наплевать, если в лагере подумают, что она струсила. Главное, она сама знала, что это не так.

В ноябре 1943 года советская армия докатилась до Харьковщины. Отряд присоединился к действующей армии, и Маша с ним распрощалась. Она устала быть причастной к убийствам и разрушениям. И мечтать о мирной жизни она тоже устала. Теперь она хотела этой жизнью жить. Она хотела домой. Где живет память о родителях, где сохранились их вещи, их фотографии, их запахи. Она хотела окунуться в них. Дяченко ушел с армией, и она пошла домой одна. Она уже научилась жить в лесу, как раньше жила в городе. Накинув на себя мамин плед, она уверенно пошла по направлению к поселку. Чем ближе она подбиралась, тем гулче колотилось ее сердце. Когда она подошла к калитке, то поняла, что в ее доме кто-то живет. Во дворе ходили куры, поленница была аккуратно накрыта брезентом, на окнах висели занавески. Маша постучала в дверь. Затем еще раз, уже сильнее и дольше. Дверь наконец открылась, и на пороге показалась женщина. Маша встречала ее раньше, но забыла ее фамилию. Женщина вдруг заорала не своим голосом, выскочила из дома и через двор выбежала на улицу. За ней, привлеченный ее криком, из дома вышел бывший полицай. Имя его Маша тоже забыла. Но он вполне мог быть тем полицаем, который приходил за ней после того, как она стала прятаться у Веры Ивановны. Он долго смотрел на нее и, вероятно, узнал, потому что лицо его неожиданно перекосилось.

– Чего надо? – выдавил он наконец из себя.

– Это ты что здесь делаешь?! Это мой дом! Выметайся! – Маша перешла уже на крик. Она чувствовала, как гнев заполняет ее и, ища выхода, вырывается наружу. Она посмотрела на лежащий около дров топор, подошла к поленнице, взяла его и, оттолкнув полицая, прошла в дом. Полицай, замерев от страха, молча следил за ней. Маша вошла в комнату и стала методично рубить мебель. Затем начала выкидывать остатки мебели во двор. Закончив, она подошла к полицаю и замахнулась на него топором. Полицай бросился бежать. Уже позже Маша долго думала, что бы она сделала, если бы он не побежал. И решила, что, скорее всего, она бы его ударила. Слава богу, этого не произошло.

* * *

Когда закончилась война, Маша решила вернуться в Одесский институт. На летние каникулы она, как и в июне 1941-го, поехала к себе в Полонное. Лето в тот год выдалось жарким, и уже в июне температура поднялась к двадцати семи градусам. Однажды, подходя к магазину, в очереди у бочки с квасом Маша увидела молодого мужчину, вытиравшего вспотевшее лицо большим белым платком. Лицо мужчины показалось Маше удивительно знакомым, и она даже остановилась, припоминая его имя. «Натан, – вспомнила она. – Его точно зовут Натан Гальперин».

Маша подошла к нему.

– Здравствуйте, Натан, – поздоровалась она. – Вы меня не узнаете?

Он долго смотрел на Машу.

– Нет, – сдался Натан. – Не могу вспомнить. Извините.

– Я Маша. Маша Вайсман. Дочка Бейлы и Абрама Вайсманов. Ну? Вспомнили?

– Машенька?! – воскликнул пораженный Натан. – Как же я мог вас узнать?! Вы так выросли. Превратились в такую красавицу!

От этих слов Маша впервые в жизни покраснела. А глядя на нее, почему-то покраснел и сам Натан. И тоже первый раз в жизни.

– Чем вы сейчас занимаетесь, Машенька?

– Вернулась в Одессу. Заканчиваю медицинский.

– А я только что окончил Киевский политехнический. Получил направление на работу в Москву.

– Вы воевали? – поинтересовалась Маша.

– Не пришлось. Я служил под Москвой. Заведовал артиллерийскими складами.

– Так вы большая шишка! Выпьете кваса с простой смертной?

– С удовольствием, Машенька.

Натан заказал две кружки кваса. Когда Маша протянула ему деньги, он укоризненно на нее посмотрел и покачал головой. У него было такое выразительное лицо, что Маша не выдержала и расхохоталась. Вслед ей расхохотался и Натан. «Какой он милый», – подумала она. Бочка нагрелась на солнце, и квас был теплый и противный. Не допив, они вернули кружки.

– Натан, как насчет того, чтобы пойти на речку? – спросила Маша.

– Конечно! Я и сам собирался предложить. Вы по-прежнему живете на Красноармейской?

– Я да. А вот где вы жили, я забыла.

– На Плеханова, – сказал Натан.

– Тогда нам в противоположенные стороны. Давайте встретимся на речке. Как насчет того, чтобы перейти на ты?

– С удовольствием.

Они разошлись, чтобы через полчаса встретиться. Они стали встречаться ежедневно. Время промчалось незаметно, и пришла пора Натану уезжать в Москву, а Машеньке возвращаться в Одессу. Незадолго до отъезда Натан сделал Маше предложение. Она не раздумывая согласилась. Маша перевелась в Московский медицинский институт. А 9 июля 1946 года у них родилась дочка, которую они назвали Верой. В честь учительницы Веры Ивановны, прятавшей Машу целый год в своем погребе. Спустя много лет, когда семья эмигрировала в Америку, они собрали необходимые документы и отвезли в Израиль. Теперь в Иерусалиме, в мемориале «Яд Вашем», на стене праведников мира, есть имя Веры Ивановны Клочко.

* * *

За новую парту, как до начала урока она грозила Володе Коэну, Вера не пересела. Более того, она согласилась на его предложение проводить ее домой. В последнюю переменку Володя подошел к Анюте и напрямую сказал ей, что пойдет провожать Веру Гальперину, их новую одноклассницу.

– Да пожалуйста, – сузив глазки, ответила Анюта. И презрительно добавила: – Ты все равно мне уже надоел.

Как бы Анюта ни старалась, ее слова Володю совершенно не задели. Его вообще кроме Веры сейчас мало что интересовало.

Теперь они каждый день возвращались со школы вместе. По дороге к дому, где жила Вера, они заходили в маленький садик, сидели на скамейке и разговаривали. Сначала они говорили о школьной жизни. Володя рассказывал об учителях: кто интересно ведет урок, а у кого в классе скукотища. Об одноклассниках – мальчишки Веру не интересовали, а вот о девчонках ей знать хотелось: с кем стоит подружиться, кого надо остерегаться. Покончив со школой, они стали рассказывать друг другу о себе.

– Давай ты первая, – предложил Володя.

– Это с какой стати? – спросила Вера.

– Потому что я джентльмен.

– Это кто тебе сказал?

– Мне не надо говорить. Я по твоим глазам вижу. А потом, помнишь, в самом начале ты заикнулась, какие у тебя необыкновенные мама и бабушка?

Вера молча кивнула.

– Вот я и хочу подробностей, – потребовал Володя.

Про бабушку Вера знала только со слов матери. Мама всегда восхищалась ею, считая, что бабушка спасла ей жизнь, и не только тем, что помогла убежать из дома за несколько минут до прихода полицаев, но и характером, который мама переняла от нее.

Вера рассказала Володе все, что знала о бабушке и о маме. Всю ее партизанскую историю до знакомства с ее папой. Говорила Вера очень ярко и эмоционально, словно сама пережила эту невероятную историю. Володя завороженно ее слушал, не отрывая глаз от ее напряженного лица.

– А плед, который бабушка кинула в окно моей маме, я до сих пор храню. Ну вот и все. Я закончила, – сказала она. И, немного помолчав, добавила: – Теперь твоя очередь.

– Не знаю, – не сразу ответил Володя. – О твоей семье можно прямо книгу писать. Моя история – детская сказка по сравнению с твоей.

– Так нечестно. Мы договаривались. Рассказывай.

Володя тяжело вздохнул и с неохотой начал рассказывать.

Отец Володи, Марк Гиршевич Коэн, родился в 1908 году в маленьком белорусском городке Пинске. В городе была многочисленная еврейская община, члены которой занимались традиционно еврейскими делами: сапожничали, портняжничали, владели лавками. И только Марк Коэн занимался совершенно не еврейским делом: сплавлял лес по реке Припяти. Роста он был высоченного, силы недюжинной, и другого применения своим физическим данным не видел. Пришло время, и Марк почувствовал, что многого одной силой не добьешься. А всю свою жизнь самому сплавлять лес он не собирался. Ему хотелось этим руководить. И значит, надо было идти учиться. Он попрощался с родителями, которые не только его очень любили, но и гордились им. Когда же они узнали, что он хочет пойти учиться, чтобы стать начальником, их гордость многократно возросла. Первым среди всего поколения Коэнов их сын станет образованным, да к тому же еще и начальником. Попрощавшись с родителями, Марк поехал в Ленинград, где поступил в Ленинградскую лесотехническую академию. Учился он довольно хорошо, и после окончания академии получил направление в Москву на деревообрабатывающий комбинат. Работал он отлично, да и характер у него был легкий, и он быстро пошагал по служебной лестнице. В тридцать один год он уже стал замначальника производственного отдела. Как-то на дне рождения одного из своих сотрудников он познакомился с очень милой девушкой. Она была довольно высокой, стройной, с хорошеньким лицом и вьющимися длинными черными волосами. Увидев ее в комнате, Марк сразу пошагал к ней.

– Здравствуйте. Меня зовут Марк, и, если вы здесь не с мужем, я сяду рядом с вами.

– А если я с молодым человеком? – улыбаясь, спросила девушка.

– Это не считается. Если вы не замужем, с этого момента я буду вашим молодым человеком.

– А если я не захочу?

– Захотите, – сказал Марк и сел на стоящий рядом с ней стул.

– Вы самоуверенны, – засмеялась девушка.

Девушку звали Фрида. Она заканчивала истфак в педагогическом институте. Они стали встречаться. Расписались они в апреле 1941 года. А в июне началась война. Марк сразу же решил записываться добровольцем, но ему категорически отказали: армии нужен лес, и он будет продолжать работать на комбинате. В ноябре 1941 года Марк отправил беременную Фриду в эвакуацию. Фрида как могла сопротивлялась, но Марк настоял на своем. В марте 1942 года в городе Кирове Фрида родила дочку, которую они назвали Гитой. В начале 1943 года Фрида с Гитой вернулись в Москву. А в конце апреля 1946 года у Коэнов родился сын, которого назвали Володей.

– Как видишь, поставка леса и жизнь в эвакуации – это не война в партизанском отряде, – закончил свой рассказ Володя.

– Глупости, – отреагировала Вера. – Без леса, который поставлял твой отец, войну мы бы не выиграли.

– Ты не думай, что я стесняюсь. Я знаю, что он делал важное дело. Хоть и не героическое.

После того как они рассказали друг другу о своих семьях, их отношения стали более близкими, более интимными. Теперь они не только вдвоем возвращались со школы, но и в школу стали ходить вместе. И выходные дни они по возможности тоже проводили вдвоем. С окончанием школы их пути не разошлись, хотя в институты они поступили разные. Володя поступил в институт связи, Вера – в педагогический на химический факультет. В 1968 году, после окончания института, они расписались. Володя по распределению попал на работу в Московскую телефонную сеть, а Вера – в химический НИИ. В 1970 году у них родилась дочь Маша.

В 1978 году у Коэнов произошло сразу три знаменательных события. Сначала Володина сестра Гита с семьей эмигрировала в Америку. Через несколько месяцев после ее отъезда Володю назначили начальником одного из крупных телефонных узлов Москвы. А в конце года у них родилась вторая дочь – Юля. Размышляя об эмиграции сестры, Володя все чаще и чаще задумывался о своей судьбе. В тридцать два года он достиг профессионального потолка, и с его фамилией никакие продвижения по службе ему уже не светили. Когда Володя поделился своими мыслями с Верой, та, к его удивлению, сразу согласилась на эмиграцию.

– Но только вместе с родителями, – было ее единственным условием.

– Естественно, – с облегчением ответил Володя.

После похода в ОВИР наступили сумасшедшие дни: необходимо было собрать целую кучу документов. Начали с самого трудного – справки с места работы. Перед тем как выдать справку, в коллективе проводили собрание, где потенциальных эмигрантов «разгневанные» сотрудники, не стесняясь в выражениях, клеймили как предателей родины. Чтобы избежать этого унизительного собрания, Володя лег в больницу якобы с желудочными болями. Заведующей отделением гастроэнтерологии была близкая подруга его сестры Гиты. Перед тем как лечь в больницу, он подал заявление об увольнении по собственному желанию в связи с эмиграцией в Израиль. А на следующий день Вера пошла в кадры и объяснила, что муж сам забрать подписанную справку об увольнении не может. У него очень сильные боли в желудке, и он лег в больницу на обследование. Сказав это, Вера торжественно протянула справку из больницы.

– Знаем мы ваши справки. Знаем мы ваших врачей, – хмуро посмотрев на нее, пробурчал чиновник.

– А что же вы у этих врачей лечитесь? – не удержалась Вера и тут же об этом пожалела. Сейчас было не время бороться с антисемитами. Но с другой стороны, если не сейчас, то когда?

Со справкой для самой Веры все было просто. Ей не надо было объяснять причину увольнения. Советское государство заботилось о женщинах и разрешало им не работать. Заботу о своих гражданах советская власть иногда проявляла. Правда, пересчитать эти заботы можно было по пальцам одной руки. Когда наконец все документы были собраны, Коэны всем семейством пошли в ОВИР.

После этого потекли невыносимые дни ожидания. Ожидание требовало денег, которые из-за увольнений перестали поступать. Володя уже довольно давно приобрел себе москвич и его обслуживанием всегда занимался самостоятельно. Не из экономии, а просто из любви возиться с машиной. Теперь же он стал заниматься ремонтом машин как подпольным бизнесом. Часть денег он отдавал знакомым механикам, и они позволяли ему пользоваться их мастерской. Деньги получались приличные, даже больше, чем он зарабатывал, будучи начальником телефонного узла. И деньги эти в дальнейшем очень пригодились. Когда их наконец вызвали в ОВИР, ведущая даже как-то торжественно заявила, что им в эмиграции отказали.

– И на сколько? – спросил Володя.

– На сколько понадобится. Это государству решать.

Государству понадобилось целых девять лет, чтобы решить эту важнейшую для него проблему. Сразу же после первого отказа Володе пришлось устраиваться на работу. И не из-за денег – он по-прежнему ремонтировал машины. Но работа нужна была официальная, иначе ему приписали бы тунеядство. Он устроился электромонтером в дом быта. Чтобы не дразнить властей, Вера тоже устроилась на работу. В лабораторию, где брали медицинские анализы. Каждые шесть месяцев они приходили в ОВИР, где им говорили, что еще не время. Когда их время наконец наступило, в начале лета 1987-го они всей семьей эмигрировали.

Володина сестра, приехав в Америку, не теряя времени, сразу принялась за подготовку к экзамену TOEFL, необходимому для подтверждения своего медицинского образования. Экзамен был сложным, подготовка к нему обычно занимала около года, и тем не менее большинство с первого раза никогда его не сдавало. Но Гита сдала, и, проработав после этого три года в больничной резидентуре, она открыла частную практику. К приезду Володи с семьей она уже зарабатывала настолько хорошо, что смогла купить им маленький домик.

Как и многие эмигранты из Советского Союза, Володя, приехав в Америку, первым делом подумал о работе программиста. Курсов по подготовке программистов в русском Нью-Йорке было множество, в основном в Бруклине и в Квинсе. Но Володя решил посмотреть курсы на Манхэттене – так было намного ближе. Курсы находились в здании, примыкающем к высоченному, упирающемуся шпилем в небо Эмпайр-стейт-билдингу. Занятия уже шли, и все места в аудитории были заняты. Володя прислонился к косяку двери и стал слушать. То, о чем говорил преподаватель, ему вскоре наскучило, и он стал рассматривать сидящих там слушателей. Вдруг он заметил знакомое лицо и начал вспоминать, где он этого парня видел. Но как бы он ни старался, вспомнить у него не получалось. Махнув на это рукой, Володя из аудитории вышел. Мужчиной, привлекшим его внимание, был Юра Грановский.

Володя, выйдя на улицу, о парне уже не думал. Он переваривал услышанное в классе. И чем дольше он об этом размышлял, тем больше тверже к мнению, что программирование не для него. Ему это показалось скучным. В конце концов, у него есть специальность. Да и необходимости срочно искать работу у него не было, так как Вера уже месяц как работала специалистом-форензиком в одном из полицейских участков в Бруклине. Как-то навестив Веру в Бруклине, Володя по дороге к метро увидел магазин с выставленными за стеклянной витриной персональными компьютерами. Он зашел туда. Внутри за прилавком молодой китаец возился в чреве разобранного компьютера.

– Вы продаете компьютеры? – на ломаном английском спросил Володя.

– Да, продаю. Хочешь купить? – на еще более ломаном языке и с сильнейшим акцентом спросил китаец.

– Нет. Но я могу продавать их русским на Брайтоне.

– Как я могу тебе доверять? – поинтересовался китаец.

– Я похож на жулика? Но чтобы ты не нервничал: у меня жена в вашем полицейском участке работает.

– Как ты их будешь продавать? – не ответив на вопрос, спросил китаец.

– Я открою магазин. Тридцать пять процентов с продажи мои.

– Двадцать, – возразил китаец.

– Тридцать, – покачал головой Володя. – Меньше мне нет смысла. На Брайтоне дорогая рента.

– Договорились.

Вернувшись домой, возбужденный Володя рассказал Вере о встрече с китайцем и о решении открыть свой магазин. Вера поддержала его. Впрочем, она всегда его поддерживала. Единственное, что ее беспокоило, – открытие магазина требовало денег, которых у них не было. Они никогда не одалживали, у них просто не было для этого необходимости. Но сейчас у них не было другого выхода. Они решили одолжить деньги у Володиной сестры. Но перед тем как идти к ней, попробовали взять ссуду в банке – в конце концов Вера работала и у них был собственный дом. Так что, возможно, банк пойдет им навстречу. Банк навстречу пошел, и к их облегчению, надобность одалживать у Гиты отпала.

Через пару недель Володя открыл на Брайтоне магазин. Для названия он взял их с Верой инициалы: V&V Computers.

* * *

Продажа компьютеров шла успешно, и Володя уже начинал подумывать о расширении, когда однажды к нему в магазин зашел молодой мужчина и заговорил с ним по-русски. Представившись Майклом и осмотрев компьютеры, он сделал Володе деловое предложение. Майкл вместе со своим партнером, американцем Ленни, владел франшизой компании «Компьютерленд». Фирма имела сеть магазинов по всей Америке и в большинстве стран Европы, кроме СССР. Из Союза Майкл уехал с родителями, когда был еще совсем молодым парнем, поэтому связей там у него не было. Естественно, не было их и у американца Ленни. Майк предложил Володе партнерство во франшизе с условием, что тот возьмет на себя открытие франшизы в СССР. Володя посоветовался с Верой, которая неохотно, но все же поддержала его. Вера на работе узнала имя хорошего адвоката, и уже через несколько дней Володя вместе с Майклом и Ленни официально зарегистрировали компанию, назвав ее МВЛ. В мае 1992 года Володя полетел в Москву, где у него осталось много друзей.

Прошло всего пять лет с тех пор, как Володя оставил Союз, но ему показалось, что он прилетел совсем в другую страну. Даже внешне Москва была другая. И не из-за выросших новостроек – их как раз было не так много. Поразительно изменился облик города. Над улицей Горького висели плакаты с идиотской рекламой. Его рассмешила особенно одна двухстрочная: «Хотите отмыть не только посуду, но и душу, buy GE dishwasher только в магазинах Kisilev & son». На улицах на каждом углу попадались ларьки с дешевыми книгами в бумажных обложках, на которых красовались полуобнаженные девицы или крутые мужики с пистолетами в руках. У входа в метро стояли понурые плохо одетые люди, предлагающие различные атрибуты одежды, овощи, видимо со своих огородов, и даже щенков и котят. В основном это были пожилые мужчины и женщины. Володе запомнилась одна сгорбленная старушка, державшая в вытянутой руке стакан сметаны. От ее вида у него сжалось сердце, и ему почему-то стало стыдно.

Из гостиницы Володя позвонил Эдику Веснику, лучшему другу еще со школьной скамьи. У Володи была Вера, а Эдик встречался с Раей, девушкой из соседней школы. Вера с Раей тоже дружили. Эдик был Володиным свидетелем на свадьбе, а Рая – свидетельницей Веры.

– Вовка! Чертяка! – заорал Эдик, услышав его голос. – Ты откуда звонишь?! Из Америки?!

– Нет. Я в Москве. Давай я за тобой заеду. Ты там же живешь?

– В Москве?! Охренеть!

– Так ты там же живешь? – повторил вопрос Володя.

– Да, там же, там же. Куда я денусь? Я буду тебя ждать внизу.

Эдик всегда был нетерпеливым, и Володе частенько приходилось его сдерживать. Когда такси подъехало, Эдик уже стоял внизу, покуривая свою любимую американскую сигарету More. Сигареты были длинные, коричного цвета и хранились в красного цвета пачке. Эдик был известным пижоном. На заднем стекле его красненького москвича красовалось множество импортных наклеек, а на зеркале заднего вида висел французский флажок. В свое время он первым из их компании приобрел джинсовый костюм «Левайс», который носил с английскими ботинками на огромной подошве. Мода на высокие подошвы была как никогда для него кстати. Эдик был среднего роста, но рядом с высоченным Володей смотрелся низеньким. Подошвы эту разницу в росте значительно сокращали. В школе он был одним из лучших учеников и с легкостью окончил Высшее училище имени Баумана, или, как ее звали, Бауманку. После учебы он получил хорошую работу в известном НИИ, который неожиданно сделали секретным, и Эдик стал невыездным.

Друзья долго обнимались, хлопая друг друга по спине, радостно улыбаясь, рассматривали друг друга, поражаясь произошедшим с ними изменениями. Володя затащил Эдьку в такси, и они поехали в «Арагви», их любимый ресторан еще с институтских времен. Рассказы о своих жизнях они начали сразу в такси. Эдька потребовал, чтобы первым рассказал о себе Володя, и причем подробно, ничего не опуская, с самого момента переезда в Америку. Продолжил свой рассказ Володя уже в ресторане, а закончил, когда они уже принялись за вторую бутылку водки. Эдькина жизнь за эти годы изменилась в соответствии с коренными изменениями, произошедшим во всей стране. Закончив рассказы, стали вспоминать самых близких друзей. У них была небольшая, но спаянная компания. Кроме Володи Эдика и их жен был еще холостой Владька Круглов, в прошлом отчаянный бабник, который, по словам Эдика, окончательно рехнулся и сбежал со своей молоденькой мачехой во Владивосток, подальше от отца, отставного генерала. Четверым был Марик Шапник, с детства мечтающий стать врачом и уехавший в Израиль еще до эмиграции Володи с Верой. Если с Эдькой они дружили по школе, то с Владькой и Мариком они жили в одном доме, который, следуя героям их любимого романа «Звездный билет», называли «Барселоной». Стержнем их компании был Володя, обладавший буйной фантазией и неутомимым энтузиазмом. Он придумывал и планировал затеи, и руководил ими. Например, поездкой на летние студенческие каникулы на целину, чтобы заработать деньги на беззаботную зиму. Трое из друзей имели собственные москвичи, а у Владьки Круглова была «Волга» принадлежащая отцу, но отданная в его полное распоряжение. На целину они, конечно же, поехали на «Волге». После окончания работ стали обсуждать возвращение назад. Володя предложил возвращаться в Москву более коротким путем – через пустыню.

– Ты рехнулся?! – запротестовали остальные. – Ты забыл, как по телеку недавно показывали семью, заблудившуюся в песках? Они бросили машину, оставив записку, что пошли искать людей. Так до сих пор их и ищут.

– Мужики, вы чего? – заулыбался Володя. – Они же с собой в пустыню компот взяли и печенья. Тут бы и Пржевальский дуба дал. А мы возьмем ящик «Гамзы». Нет. Два ящика!

– Я думаю, что три тоже не помешает, – радостно воскликнул Марик, который был большим любителем болгарского вина «Гамза».

– Значит, договорились: едем через пустыню. Да и пустыня – это лишь одно название. Через нее проходит проселочная дорога. Так что лихо проскочим, как по немецкому автобану.

Но лихо проскочить им не удалось. Машину они загрузили под завязку – спальными мешками, канистрами с бензином, тремя ящиками «Гамзы» и дынями, которые наполнили салон невероятным восточным ароматом. Марик, который учился в медицинском и на время поездки был ответственным за здоровье компании, настоял на том, чтобы взять, нанизанные на ветку крупные головки чеснока. Выехали рано утром, а уже к полудню солнце, забравшись на самую верхушку безоблачного неба, раскалило крышу их машины до такой степени, что всю компанию можно было выжимать от пропитавшего их крепкие тела пота. Они решили, что пришла пора освежиться, и открыли первые две бутылки вина. Чтобы бутылки сильно не нагревались, они перед отъездом накрыли ящики с вином плащ-палаткой. Но помогло это мало, и вино было теплым, а скорее даже горячим. Они заели вино такой же теплой дыней и поехали дальше. До наступления сумерек они ехали без приключений. Они решили не останавливаться на ночь, а менять друг друга за рулем. На бесконечном ночном небе высыпали звезды, а луна, сменив солнце, стала освещать прохладным голубым светом нагревшуюся за день и готовую ко сну землю. Вскоре машина первый раз забуксовала в песке, полностью покрывшем узкую проселочную дорогу. Марик как самый мелкий остался за рулем, а Володя, Эдик и Владька толкали машину. Так повторялось несколько раз.

– Мужики, остановимся отлить, – предложил Эдик.

– Не проблема, – сказал сидевший в этот момент за рулем Володя.

Проехав по инерции еще пару метров, он остановился. Машину он выключать не стал и пошел вперед, освещаемый ярким светом фар. За ним потянулись остальные. Вдруг Володя резко остановился.

– Е-мое, – крикнул он и опасливо сделал еще шаг. – Мужики, осторожно! Смотрите!

Прямо перед ними в свете фар была видна огромная глубочайшая траншея. Перед ней на земле валялся предупредительный знак.

– Ни хера себе! – сказал подошедший Владька.

– Еще минута – и нам бы всем кабздец! – воскликнул Володя.

– Хорошо, что мне отлить захотелось, – сказал Эдик. – Вы мне по гроб жизни будете обязаны.

– Когда мы разбогатеем, мы тебе прижизненный памятник поставим, – пообещал Владик.

– Не перебарщивайте. Мы после его жизни поставим, – сказал Марик.

– Нет, при жизни, – возразил Володя и добавил: – В виде унитаза. Причем импортного. Чешского.

До Москвы они доехали безо всяких приключений.

Сейчас, сидя за столиком в «Арагви» и вспоминая это дальнее приключение, они словно повторно почувствовали близость к смерти, как тогда.

– Значит, нам суждена долгая жизнь, – сказал Эдик.

– Вот за это и выпьем, – предложил Володя.

Они выпили и перешли к делу.

– Старик, так с какого бодуна ты в Москву приехал? – спросил у него Эдик. – Только не говори, чтобы со мной потрепаться.

– Конечно нет. Но вспомнить лучшие годы тоже было приятно.

И Володя рассказал о компании «Компьютерленд».

– Ну тогда тебе нужно к Сашке Яковлеву. Помнишь такого? Ты с ним до Веры за одной партой сидел.

– Конечно помню, – ответил Володя. – Он хорошим засранцем был.

– Он и есть засранец. Только сейчас он очень богатенький засранец.

– А как он им стал? Он же тупой.

– Это он к физике с математикой тупой был. А в нашей новой стране оказался пронырой.

– Ты уверен, что на него стоит тратить время? – спросил Володя.

– Безусловно. Он, чтобы перед тобой выпендриться и показать, какой он крутой, для приличия, конечно, поторгуется, но из кожи лезть не будет.

– А откуда у него столько бабла? – поинтересовался Володя.

– Ты про нашу приватизацию, конечно, знаешь. Так вот. Его отец перед самой приватизацией продвинулся в большие партийные начальники. Когда Ельцин всю эту херню затеял, тот сразу за гроши набрал кучу акций какого-то огромного завода и на следующий день проснулся мультимиллионером. То есть полноправным владельцем завода. А потом еще несколько заводов прибавил. Когда отец отдал душу, Сашка стал единственным наследником. Так что твой «Компьютерленд» для него семечки.

– Тогда поехали. Ты знаешь, где он сейчас живет?

– Сейчас он на своей даче в Новоалександрове. Это даже круче, чем Барвиха.

– Далеко от Москвы?

– Да нет. Километров восемь от кольцевой. Я могу тебя отвезти.

– У тебя все тот же москвич? – поинтересовался Володя.

– Обижаешь. У меня ваш американский «фордяга-скорпио».

В этот же вечер Эдик созвонился с Яковлевым и рассказал о приезде Володи. Сашка, как передал Эдик, искренне новости обрадовался и потребовал, чтобы завтра же тот Володю к нему привез.

Дача Яковлева была огромная и походила на миллионные вилы в богатых районах Нью-Йорка и Нью-Джерси. Она стояла в глубине за решеченным железным забором, ворота которого были закрыты, а у входа стоял охранник в кожаной куртке и в черных очках. Володю рассмешил его вид, напоминающий рэкетира из русских криминальных фильмов. Эдик назвался, и охранник, видимо ожидавший их, сразу открыл ворота. Они подъехали и вышли из машины. Дверь в усадьбу была открыта, но там никто не стоял. Они поднялись по ступенькам и вошли во внутрь. Яковлев ожидал их в огромном холле, по стенам которого вперемешку с довольно безвкусными аляповатыми картинами в дорогих рамах были развешаны набитые чучела оленьих голов. Они не виделись с Яковлевым с окончания школы, и Володя с трудом узнал его. Тот раздобрел, приобрел второй подбородок. Держался он непомерно важно, но и сейчас улыбался им своей неприятной, если не сказать мерзкой улыбочкой, которая была видна уже издалека. Широко раскинув руки, он стоял на месте, ожидая, когда они к нему подойдут. Затем, положив одну руку Володе на плечо, а другой похлопывая его по спине, сказал:

– Здорово, здорово. Не забыл старого друга?

– Как видишь, – тоже выдавливая из себя улыбку, только и смог ответить Володя.

– Ну пошли, выпьем за встречу.

Создавалось впечатление, что он намеренно игнорирует Эдика.

– А мне где изволите-с подождать? – с издевкой спросил Эдик. – В ваших покоях или в машине?

– Кончай дурить! Пошли, – бросил ему Яковлев.

– Премного благодарствую, – продолжая глумиться, ответил Эдик.

Проходя мимо развешанных чучел, Яковлев не удержался и похвастался.

– Мои. Ты-то охотишься?

– Нет, – ответил Володя. – Я любой вид стрельбы не переношу.

– Я вижу, ты таким же выпендрежником и остался.

Володя отвечать не стал и лишь пожал плечами.

Из большого холла они перешли в застекленную гостиную, из которой открывался вид на начинающий расцветать сад. Около двери, ведущей туда, на стенке висело несколько норковых шуб.

– Это для гостей, которые решат погулять по саду посмотреть павлинов, – уловив Володин удивленный взгляд, пояснил Яковлев.

Словно для подтверждения его слов, невдалеке заорал павлин. К нему сразу же присоединился еще.

– Хочешь на них посмотреть?

– Нет, спасибо, – покачал головой Володя. – У нас в Нью-Джерси есть парк, по которому гуляет десяток павлинов.

– Так это в парке. А у него в собственном саду. Ты разницу чуешь? – не унимался Эдик.

– Ну как там ваша сраная Америка? – не обращая внимания на глумление Эдика, спросил Яковлев.

– Почему ты решил, что она сраная? Ты хоть раз там был? Или тебе по телику показали?

– А если и по телику? У нас-то по телику правду показывают. В отличие от вашего.

«Несмотря на свои миллионы, как был кретином, так им и остался», – подумал Володя.

– Ладно, хватит о политике, давай о деле поговорим, – отбросив мысли, сказал Володя.

– Согласен. Здесь мы с тобой сойдемся, Володя.

– Надеюсь.

– Мне Эдька сказал о твоем предложении. Ты просишь сто пятьдесят тысяч долларов за долю во франшизе. Я даю семьдесят.

– Ты сдурел, Яковлев! – Володя никак не мог заставить себя обращаться к нему по имени, хотя и понимал, что ребячество. – Сто двадцать пять.

– Сто – и по рукам, – Яковлев протянул руку.

Володя сделал вид, что обдумывает, хотя с самого начала решил, что сотня его устроит.

– По рукам, – наконец ответил он, пожимая руку Яковлева.

На журнальном столике, явно приготовленное заранее, в ведерке со льдом стояло дорогущее французское шампанское «Дом Периньон». Яковлев небрежно разлил шампанское по бокалам, и они выпили за сделку. Затем, как Сашка ни уговаривал их остаться на его фирменный шашлык, Эдик, сославшись на болезнь жены, отказался. Они распрощались, договорившись встретиться завтра с адвокатами и подписать все бумаги. Еще в Штатах Володин адвокат созвонился со своим знакомым в Москве, и тот согласился представлять Володю. На следующий после подписания бумаг день Володя улетел домой. Любимая им когда-то Москва стала ему надоедать.

В начале 1994 года компания МВЛ, в правление которой входил Володя, договорилась с главным офисом фирмы «Компьютерленд» о компьютерном обеспечении международных Игр доброй воли, которые должны были 23 июля этого года открыться в СССР. Володя опять полетел в Москву и, сразу же встретившись с Яковлевым, подписал с ним еще один контракт, уже на двести сорок тысяч долларов.

* * *

Ирландка Анна появилась в их компании через несколько месяцев после окончания Игр доброй воли. Познакомился с ней Володя в Питере. Он сидел в баре, попивая шотландский виски. Рядом с ним за стойкой сидела высокая рыжая женщина, похожая на ирландку и тоже попивающая виски. Она и оказалась ирландкой. Володя, выпив стаканчик, заказал еще один. Ирландка, посмотрев на него, тоже себе заказала. Он ей улыбнулся и в знак приветствия поднял свой стакан. Ирландка ответила улыбкой и приветствием. Они вместе выпили, и Володя представился. Ирландка назвалась Анной. Они выпили почти целую бутылку виски. Пока пили, успели рассказать о себе. Анна возвращалась из Индии, где работала на IBM. В Ирландию ей не хотелось, и она остановилась в Питере. Просто отдохнуть, полюбоваться городом, где у нее было много знакомых, а дальше будет видно. Узнав, что Володя с друзьями владеют в России франшизой «Компьютерленд», она поинтересовалась, не собираются ли они заняться чем-нибудь еще. У нее много связей, в том числе в России, и она может им подобрать еще какую-нибудь франшизу. Не будут же они всю жизнь заниматься только компьютерами. Человек покупает компьютер один раз. Ну, может, когда круто поменяется технология, купит новый. А вот жрать человек должен минимум два раза в день. Например, она может устроить им в Петербурге франшизу ресторана «Пицца хат».

На следующий день Володя позвонил в Америку и рассказал о разговоре с Анной Майклу и Ленни. После непродолжительного взвешивания за и против, они решили принять ее предложение. Анна оказалась не только со связями, но и невероятно деятельной. Не дожидаясь получения франшизы, она стала рыскать по Питеру в поисках подходящего места. Она почти не говорила по-русски и тем не менее легко со всеми общалась. Складывалось впечатление, что у нее отсутствовали комплексы. Но зато совершенно четко проявилось другое качество – она бухала. И довольно часто. Но на работу это не влияло. Довольно скоро она отыскала помещение. Это был полуподвал, всего пару ступенек вниз на Мойке, двадцать два. Помещение был затоплено, да еще и с крысами. Но зато с очень дешевой рентой. Учитывая, что они открывают общепит, им надо было привести помещение в идеальное состояние. И здесь Анна оказалась на высоте. Наняла финских рабочих и, почти насилуя их, сделала первоклассный ремонт. На стенах повесила фотографии Нью-Йорка, американских актеров и спортсменов, расставила современную мебель, ярко одела официанток – получился настоящий американский ресторан. После открытия первой в России пиццерии «Пицца хат» туда еще долгое время было не пробиться и на улице всегда стояла длинная очередь. Со временем ажиотаж закончился, но ресторан всегда был заполнен больше чем на половину. Вскоре они открыли еще два ресторана в Питере, затем два в Москве, а всего по России шесть. У Ленни был знакомый в Румынии. Они с Володей и Анной съездили в Бухарест и открыли еще восемь ресторанов. А вскоре Анна их покинула. У нее умерла тетка в маленьком городке Кенмэре на юге Ирландии, оставив ей в наследство известный в городе паб. Володя прилетел в Питер уговорить ее остаться.

– Зачем мне ходить здесь по барам и оставлять кому-то деньги, когда я могу пить свое собственное виски, – разумно возразила Анна. – К тому же мне надоела эта сумасшедшая Россия. Да и в любом случае у меня уже пропал драйв. Так что, ребятки, чао! – закончила она, с трудом сдерживая слезы.

– Хочешь, поспорю, что самое позднее через год ты вернешься, – тоже чувствуя ком в горле, сказал Володя.

Анна покачала головой. Больше они никогда не виделись.

* * *

«Компьютерленд» и «Пицца хат» приносили большие деньги в России, и переводить их в Америку уже не было смысла – пришлось бы платить приличные налоги. Тогда они решили, что лучшим вариантом будет инвестиция денег в самой России. Стали размышлять куда. И тут судьба, как всегда, пошла им навстречу. Майкл решил поменять машину и предложил Володе съездить с ним к дилеру. С тех пор, как Володя занялся бизнесом и у него появились деньги, он стал ездить на немецкой ауди. А вот Майкл, большой патриот Америки, покупал только американский кадиллак, иногда чередуя его с линкольном. Они позвали с собой и Ленни, но тот к машинам был равнодушен и заявил, что у него найдутся дела поинтереснее. В магазине к ним тут же приклеился продавец и стал навязывать свою помощь.

– Вы знаете, что «Кадиллак» – самая распространенная в мире марка машин класса люкс? – заглядывая Мише в глаза, расходился продавец.

– Знаем, – буркнул ему Майкл, направляясь к черному «кадиллаку-эскалейд».

– А в России «Кадиллак» продается? – неожиданно поинтересовался Володя, у которого идеи рождались спонтанно.

– Понятия не имею, – ответил продавец.

– А вы пойдите в офис, поинтересуйтесь, – предложил Володя.

Продавец неохотно отошел от них и направился в кабинет менеджера. Через стекло было видно, как он что-то объясняет своему начальнику, потом тот повернулся к компьютеру. Вскоре продавец вернулся.

– Нет, – сказал он и тут же занялся Майклом, который уже сидел в кабине кадиллака.

После продолжительной торговли сначала с продавцом, затем с его менеджером Майкл добился нужной ему цены, и они с Володей вышли на улицу.

– Послушай, – сказал Володя. – у меня, кажется, идея.

– Не может быть, – с сарказмом в голосе ответил Майкл.

– Я не шучу. Мы будем продавать кадиллаки в России. Сегодня мы втроем все обдумаем. Завтра переговорим с управляющим магазина. Он свяжется с главной конторой в «Дженерал моторс». Подпишем контракт, и мы с тобой поедем в Москву. Пора советскую элиту посадить в достойные ее автомобили.

– Нет уж. В Москву ты валишь один. Ты у нас специалист по русским столицам.

– Да какой я специалист, Мишаня. Вот товарищ Остап Бендер – тот был специалист! Палец ему в рот не клади.

– Но у нас нет товарища Бендера. Зато есть ты, товарищ Володя Коэн. Уверен, справишься не хуже.

– Да уж, придется, – ответил Володя.

Через месяц после всех переговоров со адвокатом и представителем «Дженерал моторс» МВЛ стала официальным представителем «Кадиллака» в Москве. Перед отъездом Володя позвонил Эдику, сказал, что приедет, и попросил ничего не говорить об этом Яковлеву. Этого урода с павлинами ему было более чем достаточно уже в предыдущие приезды.

В Москве после непродолжительных поисков Володя купил четырехэтажное административное здание с ремонтными гаражами и автосалоном на первом этаже. Второй этаж Володя занял под их офис, а третий сдал под офисы одной архитектурной компании. Первые машины «Кадиллака» «Дженерал моторс» транспортировал в Москву из Германии и Бельгии. Наняв менеджеров и продавцов, Володя приступил к продаже. Все машины были раскуплены за полтора месяца. Заказав очередную партию кадиллаков, Володя, переговорив с руководством «Дженерал моторс», добавил еще продажу машин марки «Опель» и «Шевроле». Через год вложенные в это предприятие деньги, сделанные на «Компьютерленд» и «Пицце хат», Володя удвоил.

Но ничто в нашей жизни не длится вечно. Впрочем, как и сама жизнь. Хорошие периоды сменяются плохими, и наоборот. Как говорят в народе – закон зебры: белая полоса, черная полоса, белая полоса, черная полоса – и далее в том же духе. Произошло так и у Володи. Настало время черной полосы. Однажды он задержался в офисе, что, впрочем, делал довольно часто. Он сидел за своим огромным столом и читал принесенную ему продавцом салона свежую вечернюю газету. В это время раздался стук в дверь, затем дверь распахнулась, и вошел высокий мужчина в длинном пальто с бобровым воротником и в бобровой же шапке пирожком.

– Владимир Маркович? – уточнил мужчина.

Володя кивнул.

– Разрешите? – спросил тот и, не дожидаясь разрешения, сел на стоящий около стола стул.

– Владимир Маркович, вы, конечно, слышали о сгоревшем в вашем районе офисном здании, примерно таком, как ваше? – улыбаясь, спросил мужчина. Он вальяжно откинулся на стуле, положил ногу на ногу и, покачивая ногой, продолжал улыбаться в ожидании ответа.

– Не припоминаю, – ответил Володя.

– Перестаньте. Вы же газеты читаете, – мужчина кивнул на газету в руке у Володи. – Короче, ближе к делу. Если быть благоразумным, то любых неприятностей можно избежать. В том числе и пожара. Так вот, завтра к вам зайдет мой адвокат, и вы с ним обсудите подробности. А с вами, я надеюсь, мы больше не увидимся, – мужчина встал со стула, приподнял шапку и направился к выходу.

– А как вас зовут? – вдогонку спросил Володя.

– Все вопросы к моему адвокату, – ответил мужчина и вышел из кабинета.

В том, что на него наехала мафия, не было никаких сомнений. Володя частенько думал, что это рано или поздно произойдет. И вот произошло, а он оказался к этому не готов и растерялся. Но ненадолго. Он сразу позвонил в офис «Дженерал моторс» и рассказал о произошедшем. Его внимательно выслушали, посочувствовали, но помочь не могли. Значит, он должен будет выкручиваться самостоятельно. О том, что он пойдет на уступки этому уроду, не могло быть и речи. Проявилось врожденное Володино упрямство и его непоколебимая вера в то, что зло должно быть наказано. Еще в первый приезд в Москву, когда он пошел на сделку с Яковлевым по поводу франшизы «Компьютерленд», он нанял адвоката. Яковлев привел своего – Кислянского (как потом выяснилось, одного из самых известных адвокатов в Москве, и безумно дорогого). Сейчас Володя позвонил в его офис, но было уже поздно, и Кислянского не оказалось на месте. Звонить ему домой Володя не стал – решил, что завтра он сам поговорит с адвокатом мафиози, а затем уже наймет Кислянского, сколько бы это ни стоило. Когда на следующий день Володя приехал в офис, он увидел, что входы в мастерские и салоны были завалены грудами снега. Так мафиозо сделал первое предупреждение. Пришлось Володе вызывать снегоуборочную бригаду. Адвокат мафиозо пришел почти сразу, как входы были очищены от снега. В отличие от элегантного мафиозо, его адвокат был заплывшим неряшливо одетым мужчиной, но с дорогим перстнем на левой руке. Представившись Пановым, он изложил суть дела. Чтобы избежать дальнейших неприятностей, Володина фирма должна будет ежемесячно платить ренту за здание.

– Но здание мне принадлежит. Зачем же я буду еще кому-то платить за него ренту? – наивно спросил Володя с недоуменной улыбкой на лице.

– Потому что у вас нет выхода. Или вы платите, или остаетесь без бизнеса. Снег – это только предупреждение.

– Хорошо. Дайте мне недельку на размышление.

– Два дня, – отрезал Панов и вышел из кабинета.

Володя позвонил адвокату Кислянскому и договорился о встрече.

У Кислянского был огромный офис в центре Москвы. Выслушав Володю, адвокат сказал, что возьмет его дело, но расходы будут большими и Володя должен быть готовым выложить около миллиона долларов. Володя уже закусил удила, и сумма его не интересовала. Он просто не мог струсить и повестись на шантаж. Это было недостойно его. Но он должен был посоветоваться с компаньонами и рассказать обо всем Вере. Уже когда Володин бизнес стал устойчивым, он настоял на том, чтобы Вера бросила свою работу в полиции. Она возражать не стала. Но, будучи женщиной деятельной и предприимчивой – в этом она походила на Володю, – без дела Вера сидеть не могла. Ей всегда нравились украшения, которые дарил Володя и которые она покупала себе сама. Уволившись из полиции, она стала посещать антикварные выставки, покупать там украшения, приводить их в порядок, а затем заново продавать их на тех же выставках. Большая любительница живописи, она устроилась волонтером в Метрополитен-музей в Нью-Йорке, где объясняла посетителям, как пройти в нужный зал. Когда Володя рассказал ей о своих проблемах в Москве, Вера, женщина довольно уравновешенная, вышла из себя.

– Какого хрена ты в это дерьмо ввязался?! – заорала она в трубку. – Тебя денег мало?! Ладно я. Ты о Юльке с Машей подумай. Бросай все и возвращайся домой. Немедленно.

– Верунчик, детка. Ты же меня знаешь. Дело здесь не в деньгах. Ну не могу я дать этому подонку меня поджать. Пусть я все потеряю, но он у меня сядет. А после этого я сразу вернусь домой. Обещаю.

Так оно и произошло. В этот же день после разговора с Володей Кислянский связался с адвокатом мафиозо и сообщил, что Володя подает иск. Так что любые действия, предпринятые против его клиента, с этой минуты будут рассматриваться в суде. После этого предупреждения Кислянский собрал компромат на мафиозо и на его адвоката. Состоялся суд. Мафиозо получил три года колонии, а его адвокат, почуяв, что дело проигрышное, еще до конца процесса смылся за границу. Чем и ухудшил положение своего подзащитного. Володя продал свои салоны и мастерские и вернулся домой.

Дома он, как и обещал, зажил спокойной жизнью, целиком посвятив себя семье и друзьям. Друзей у Коэнов было много, но, как часто бывает, подобралась небольшая компания самых близких. Были среди них и Орешкины. Валера и Лера.