Талант бизнесмена Дмитрий Гинзбург унаследовал от отца Самуила Ханоновича Гинзбурга, а тот, в свою очередь, от своего отца, Ханона Гидоновича Гинзбурга, у которого в маленьком штетле Калинковиче была своя скобяная лавка. Самуил Ханонович родился 1923 году в городе Вильно, который тогда принадлежал Польше. Учился в иешиве, к занятиям относился небрежно, но зато увлекался боксом. Чемпионом он так и не стал, но отстоять свое достоинство в драке мог всегда. Это еще одно качество, которое тоже перешло к Диме с отцовскими генами. Когда началась война, Самуил вместе с родителями сразу попал в известное Вильнюсское гетто. После нескольких месяцев семью разделили, и Самуила отправили в маленький концлагерь в районе поселка Понары. Больше семью Самуил никогда не видел. В Понары немцы свозили евреев из Вильнюсского гетто для расстрела в заброшенных котлованах. Согнанные в Понарский лагерь евреи, среди которых был и Самуил, эти трупы закапывали. Периодически их самих тоже расстреливали, а вместо них использовали новых заключенных. В 1943 году группа из шестидесяти узников из лагеря бежала. В их числе был и Самуил. В лесу бежавшие разделились на маленькие группки, которые самостоятельно стали пробираться к партизанам. Партизанские отряды в тех местах состояли в основном из поляков, которые, как известно, особой любви к евреям не испытывали. Если еврейские беглецы, не имевшие оружия, натыкались на польских партизан, то те их в лучшем случае с неохотой принимали, в основном же прогоняли, а иногда просто расстреливали. Группе, в которой был Самуил, повезло: в отряде уже было несколько евреев, которые хорошо себя проявили, и командир милостиво взял к себе группу.

После войны Самуил вернулся в родной город, который уже носил название Вильнюс и принадлежал Литовской ССР. Из всей семьи выжил он один, и было ему всего двадцать два года. Не особенно размышляя о будущем, Самуил, выросший в скобяной лавке отца, поступил в торговой техникум. В 1946 году он познакомился с девушкой, которую звали Ида. Встреча произошла на танцах. Когда Самуил вошел в танцевальный зал районного клуба, все нетанцующие девушки проводили его взглядом, да и танцующие тоже обратили на него внимание. Самуил был высоким, хорошо сложенным молодым мужчиной, лицо которого, благодаря орлиному носу и широко расставленным карим глазам, было не только красивым, но мужественным и даже суровым. Сам же Самуил, когда вошел в зал, первой увидел танцующую девушку необыкновенной красоты. Он не был знатоком живописи, но в какой-то книге однажды видел картину, на которой, как объясняла подпись, была изображена Юдифь, поставившая ногу на отрубленную голову Олоферна. Самуил не знал, ни кто такая Юдифь, ни кто такой Олоферн, ни имени художника Джорджоне, написававшего эту картину, и, прочитав все это в книге, моментально позабыл. Не позабыл он лишь одно: необыкновенной красоты лицо Юдифи. И глядя сейчас на девушку, он подумал, что на картине была изображена именно она: тонкие черты лица, слегка приспущенные глаза, смотрящие в пол, тонкая рука, лежащая на плече партнера. Когда Самуил проходил мимо, девушка оторвала глаза от пола и посмотрела на него. И глаза ее оказались такими огромными и такими черными и бездонными, что ему, весьма далекому от романтических мыслей, подумалось, что в этих глазах можно утонуть. Он застыл на месте. Девушка вдруг улыбнулась ему одними глазами, и ощущения тяжести как будто и не бывало, наоборот, его тело стало легким, даже воздушным, и он улыбнулся ей в ответ. Все это длилось каких-то пару секунд, но, когда Самуил оторвал свой взгляд и пошел дальше, он уже твердо знал, что скоро он на этой девушке женится. Так оно и произошло. Правда, ждать пришлось несколько лет, пока Самуил окончит торговый техникум. В июле 1949 года у них родился первенец – очаровательны мальчик, которого назвали Борей, а через два года второй мальчик, которого назвали в честь покойного отца Иды Дмитрием. С самого рождения стало ясно, что Дима будет копией своего отца, а со временем стало очевидно, что сходство будет не только внешним.

По окончании торгового техникума Самуила Гинзбурга направили на работу заведующим в один из крупных продовольственных магазинов Вильнюса. Через несколько лет он уже руководил целым кустом магазинов, а еще через несколько лет уже начал делать левые дела, которые обогатили его семью. Бизнес оказался простым, но очень доходным. В магазин приносили на сдачу пустые бутылки, которые стоили пятнадцать копеек. В поисках пустых бутылок пьяницы бродили по улицам, ковырялись в урнах, набивая находками авоську. Потом с этими авоськами, в которых весело позвякивали пустые бутылки, звук от которых болезненно, но вместе с тем обнадеживающе отдавался в тяжелой требующей похмелья голове, они топали в магазин, где их надежда сразу оказывалась под угрозой – на окне магазина приговором висело объявление: «Бутылки не принимаются в связи с отсутствием тары».

Но наш народ так просто не возьмешь, и тащиться с авоськами, набитыми пустыми бутылками, домой он не собирается, потому как душа требует опохмелиться. И вот бедолаги начинают сначала угрожать приемщику, но недолго, чтобы не переборщить, а затем, взывая к человечности, умолять его дать хотя бы по десять копеек за бутылку. Тот для вида отказывался, но в конце концов милостиво соглашался. Потом долго тщательно рассматривает каждую бутылку и некоторые возвращает – щербатые или грязные не берут. Сдававший забирает бутылку и тут же выбрасывает ее в урну, из которой приемщик потом ее оттуда достает. Самуил и представить себе не мог, что вот на такой мелочевке можно сколотить целое состояние, пока его и еще тридцать других начальников кустов за эту мелочевку не арестовали и не устроили показательный суд, на котором им вкатили по три года лишения свободы.

Лагерь, в котором Самуил отбывал срок, занимался пошивом ватников, а его работа заключалась в пришивке к этим ватникам пуговиц. И эти пуговицы навели сообразительного Самуила на мысль, чем он займется после освобождения…

* * *

Так же как Самуил с ранних лет тянулся к бизнесу, Ида с детства увлекалась рисованием. Но портреты и рисунки природы у нее получались плохо, а вот нарисовать мамино или свое платье выходило хорошо. И она начала делать зарисовки одежды, которую видела. А повзрослев, стала придумывать одежду сама. Так вырисовалась будущая профессия Иды: она твердо решила, что будет модельером женской одежды. Она поступила на соответствующие курсы. Но произошло непредвиденное. Мулиньку, как ласково звала мужа Ида, посадили, и она осталась одна с двумя детьми и без средств к существованию. Еще до замужества она научилась и шитью. И вот сейчас, используя знакомых как заказчиц, она стала заниматься пошивом на дому. И деньги потекли неплохие, и за детьми был глаз. Три года без Мулиньки тянулись бесконечно, но в конце концов они закончились, и муж вернулся домой. Вернулся и сразу же занялся новым бизнесом – созданием на дому пуговиц.

Пуговицы он делал всех мастей: и для женской одежды, и для мужской. Делал и на заказ, и впрок. Он закупал болванки разных размеров и обтягивал их материалом либо принесенным заказчиком, либо оставшимся у Иды от ее шитья. Чтобы не было проблем с фининспекцией, он свой бизнес зарегистрировал как артель и исправно платил налоги, правда, указывая лишь десятую долю того, что делал. Вскоре пуговицы, производимые Самуилом Гинзбургом, стали настолько популярны, что все пошивочные ателье стали делать заказы у него. Самуил явно не справлялся, поэтому подключил к работе жену. Старший сын Боря заниматься этой «мелочевкой» отказался. Зато Дима, которому исполнилось только десять лет, с удовольствием согласился. Тогда же он начал и свой первый бизнес. Захватив пару болванок и необходимый материал, Дима уходил в туалет и делал там пару пуговиц, предпочтительно для шуб, за которые он брал по десять рублей за штуку. Он понимал, что этим обкрадывает отца, но с другой стороны, отец ему за работу, которую он делал, не платил, так что он забирал то, что ему было положено. Так уже в детстве Дима почувствовал вкус денег, который с возрастом у него только разрастался и был одной из главных причин, сделавших его успешным бизнесменом. Но сначала это была только забава, приносящая нужную копейку для веселой и беспечной жизни в подростковом, а затем и юношеском возрасте.

Когда Дима окончил школу, наступило время думать о дальнейшей жизни. Он удивил и папу, и маму, и самого себя, решив поступать в медицинский институт. Для родителей это решение стало предметом гордости: их сын будет врачом. Они, пока он рос, очень переживали, что Димка, когда вырастет, повторит их судьбу и всю свою жизнь проведет в темной кустарной мастерской, изготовляя пуговицы по заказу. Но Дима всегда в семье был белой вороной и довольно рано почувствовал в себе то, что американцы называют драйвом. Поэтому он шире смотрел на мир, считая, что в нем намного больше возможностей, чем пришивание пуговиц. Например, медицина. Как-то старшего брата Борю прямо в их парадной дворовые пацаны хорошенько побили, сломав ему руку. Сначала Дима по-боксерски быстренько раскидал парней в разные стороны, затем, приведя брата домой, соорудил ему настоящую шину и повез в больницу. Их семья уже владела машиной «Победа», и Дима за хорошее вождение был выбран шофером. Когда врачи увидели наложенную Димой шину, они пришли в восторг и спросили, нет ли у него медицинского образования. «Нет, – ответил Дима. И, подумав, добавил: – Но будет». В этом был весь он. Когда ему что-то нравилось или он в чем-то видел перспективы, он тут же принимал это к сведению, какое-то время обдумывал, а потом или отбрасывал, или начинал этим заниматься. Попав в больницу, он сразу почувствовал себя на своем месте, а врачи, надев на него халат, даже позволили ему наблюдать, как накладывают брату гипс.

Экзамены в институт Дима сдал, и даже довольно неплохо, но все равно не прошел по конкурсу. На следующий год ему грозила армия, и, чтобы избежать ее, он решил поехать в Ленинград и поступить в медицинское училище, готовящее армейских фельдшеров. Родители и на это дали ему благословение и обещание, что в деньгах у него нужды не будет. В Ленинграде он снял однокомнатную квартиру в самом центре города, на улице Желябова, в двух шагах от Невского проспекта. И побежали шальные дни, которые он долгие годы считал лучшими в своей жизни. Учеба давалась ему легко, оставляя более чем достаточно свободного времени для кутежей, к которым он оказался очень предрасположен. Живя с родителями в Вильнюсе, он не был, конечно, паинькой, но его родители, несмотря на бизнес, были людьми высоконравственными, и обстановка в семье была весьма благопристойной. Отец Димы к спиртному относился равнодушно, а женщина в его жизни была одна – его несравненная Ида. Так же и Дима до отъезда из дома был равнодушен к выпивке. Что же касается женщин, то он резко отличался от отца по весьма понятной причине: он еще не встретил свою «Иду». Внешне Дима очень походил на Самуила Хановича, и девушки, да и взрослые женщины начали обращать на него внимание, когда он был еще совсем юн. Невинность он потерял в четырнадцать лет. Произошло это и неожиданно и быстро, но в памяти оставило след надолго. Он был дома один, когда к ним пришла заказчица за набором пуговиц для пальто. Родители знали о ее приходе и оставили Диме для нее пакет, напомнив, что она должна будет передать деньги. Заказчица оказалась женщиной лет под сорок, как решил Дима, с хорошей фигурой, которую подчеркивало узкое платье с большим вырезом на груди. Дима извинился, что родители не смогли ее дождаться, и протянул пакет с пуговицами. Забирая пакет, она вызывающе улыбалась, глядя Диме прямо в глаза, и задержала его сразу вспотевшую ладонь в своей горячей руке.

– Тебя зовут Дима? – продолжая держать его руку и почему-то понизив голос, спросила она.

В ответ он нервно кивнул.

– А когда твои родители придут?

– Они пошли в театр. – Дима почувствовал, как у него неожиданно подкосились ноги и пересохло горло.

– Посиди со мной, Дима, – приказала она, устраиваясь на диване и не отрывая от него своих прищуренных глаз. – Я тебе нравлюсь? – понизив голос, спросила она.

– Да, – прошептал в ответ Дима.

– Хочешь потрогать мою грудь? – Не дожидаясь ответа, она взяла его руку и положила себе на грудь. – Не бойся, сожми ее. Вот так. Молодец. – Затем она расстегнула верхние пуговицы и, обнажив грудь, прижала к ней его голову. Потом она отстранила его, сняла через голову платье и, раздвинув ноги, притянула его к себе…

– Ну все, я пошла, – одевшись, сказала она и направилась к двери. – Ты способный мальчик, мы еще это повторим. Надеюсь, то, что у нас было, останется между нами.

– Конечно. А деньги за пуговицы? Папа сказал, что вы должны ему пятнадцать рублей.

– А ты, однако, нахал. Тебе было хорошо со мной?

– Да. Очень.

– А за удовольствие надо платить, мой милый, – сказала она и вышла из комнаты.

После этого случая наступило долгое затишье, пока Дима не уехал на учебу в Ленинград. Здесь, оказавшись на свободе, он стал наверстывать упущенное. Друзья на хату с выпивкой нашлись сразу, а с ними и женщины.

Безумное время проскочило незаметно, и после окончания училища Диму направили в военную часть. Помогли родители с их неисчерпаемыми денежными ресурсами, и Дима получил назначение военфельдшером в часть, находящуюся в двадцати минутах езды от Вильнюса. В части у него было свое жилье, неограниченное количество спирта, а в находящейся неподалеку деревушке – польские девушки, полногрудые и с льняными волосами. Но на втором сроке службы с ним приключилась беда, которая навсегда изменила его отношение к жизни: он впервые столкнулся с антисемитизмом. Как-то он возвращался из деревушки, куда проводил очередную полячку, когда навстречу ему попались два хорошо выпивших офицера. Дима, как положено, отдал им честь и собрался продолжить путь, когда один из них, майор, пошатываясь, крикнул:

– Эй ты, морда жидов…

Договорить Дима не дал и прямым ударом в челюсть отбросил майора на несколько метров. В это время, как нарочно, проезжал милицейский фургон, который сразу же остановился. Из него выскочили два милиционера и забрали не сопротивляющегося Диму в милицию. Он, намекнув на приличное вознаграждение, с трудом упросил дать ему возможность позвонить домой. Мама примчалась в этот же вечер. Она долго разговаривала с начальником милиции, который, получив свою долю вознаграждения, посоветовал ей обратиться к начальнику гарнизона. Словно предвидя такой поворот событий, мама привезла с собой каракулевую шубу, запихнув ее в большую сумку. В кабинете полковника она приоткрыла сумку и показала шубу полковнику.

– Вы же понимаете, товарищ Гинзбург, что за нападение на офицера вашему сыну грозит трибунал. Но, учитывая обстоятельства, – какие обстоятельства, полковник не уточнил, – я могу послать его либо в штрафбат, либо в тюрьму. Выбирайте сами.

Мама поблагодарила полковника и, оставив сумку с шубой в его кабинете, помчалась в камеру к сыну. Дима выбрал тюрьму, в которой отсидел четыре срока, по десять дней каждый.

Выйдя из тюрьмы, он оставшиеся годы службы провел спокойно, без эксцессов, хотя случались моменты, когда ему приходилось сдерживаться. Демобилизовался Дима уже совсем другим человеком. Его родителям стало казаться, что борьба за оскорбленные чувства семитов превратилась у него в навязчивую одержимость. Но он пошел даже дальше и стал нетерпимо относиться не только к малейшим проявлениям антисемитизма, но и вообще к любым проявлением несправедливости независимо от вероисповедания пострадавшего. Он заделался этаким Дон Кихотом, только копье и шпагу ему заменили огромные кулаки, бывшие всегда наготове. Неоднократно он попадал в милицию, и родители каждый раз приходили на помощь, что, естественно, стоило приличных денег. Но не деньги волновали их. Их беспокоило, что однажды может произойти непоправимое, и тогда уже никакие деньги не помогут. Долгими бессонными ночами Самуил с Идой вели бесконечные беседы о младшем сыне, о его неукротимом характере.

– В кого он у нас такой драчун пошел? – удивлялась Ида.

– В меня, – виновато ответил Самуил. – Я тоже умел драться, правда, делал это крайне редко. Когда не было выхода.

Их старший сын Боря был полной противоположностью Димы, и с ним никогда проблем не было. Боря окончил институт, женился, подарил им двух внуков. Но горе от Бори пришло с совершенно неожиданной стороны: в 1972 году он вдруг эмигрировал с семьей в Израиль. И теперь, обсуждая, что же им делать с Димой, как уберечь его от неизбежной тюрьмы, они решили, что единственный выход – отправить его к Боре в эмиграцию. Боря к этому времени уже успел перебраться в Канаду. Дима принял предложение родителей с радостью, но только не понимал, почему они не могут уехать все вместе.

– Не волнуйся, малыш, – успокаивал его отец, – закончу все с бизнесом, переведу деньги, и мы с мамой к вам присоединимся.

Весной 1974 года Дима прилетел в Рим. Сдавая багаж сына на таможню, Самуил дал приличную взятку начальнику, и Дима провез через границу два чемодана, набитых матрешками. Распродать всех матрешек у него заняло неделю, за триста долларов из полученных денег он купил подержанную немецкую машину. Квартиру он снял в Остии, на узенькой тенистой улочке, совсем недалеко от пляжа. На следующий же день после переезда он обратил внимание на женщину, уютно расположившуюся в ярком шезлонге с книжкой в руке. У нее была потрясающая фигура и пышные черные волосы. Когда женщина вдруг оторвавшись от книжки и посмотрела в его сторону, Дима увидел, что она необыкновенно красива. Он помахал ей рукой, и она, улыбнувшись ему, ответила. Еще несколько секунд она смотрела на Диму, а затем вернулась к своей книжке. Он продолжал наблюдать за ней, пока она не поднялась с шезлонга и, помахав рукой, не ушла с балкона. Дима продолжал сидеть, ожидая, что она опять появится на балконе. Но вместо этого он увидел, как она выходит из дома в широкой шляпе, больших роговых солнечных очках и с пляжной сумкой в руке. Выйдя на улицу, она подняла голову и вновь помахала Диме. Проводив ее взглядом, он помчался надевать плавки, схватил пляжное полотенце и побежал на пляж. Он увидел ее на лежаке под зонтиком. Звали ее Лючия. Она прекрасно говорила по-английски и была замужем за сицилийцем. Димин английский был намного хуже ее, зато у него был большой опыт с женщинами, и он прекрасно владел языком любви. На следующий день она пришла к нему. Они виделись ежедневно. Дима почувствовал, что первый раз в жизни влюбился. Он стал уговаривать ее уехать с ним в Америку. В ответ она лишь смеялась, отвечая, что муж найдет ее, куда бы она ни уехала. Когда их связь в конце концов раскрылась, она исчезла. Все попытки Димы выяснить, куда она уехала, были безрезультатными. Перед отъездом в Америку он продал машину и накупил себе вещей. Среди них был белый пиджак, в котором Дима решил полететь в Америку. Для понта. На пиджак, кроме сидящей рядом с ним в самолете старушки, внимания никто не обратил.

* * *

ХИАС поселил Диму в гостиницу «Мейфлауэр», что находилась в Джерси-Сити, на Монтгомери-стрит. В этом номере уже жил еще один эмигрант из Союза – Владимир Козловский. Козловский приехал из Москвы, там он работал синхронным переводчиком с английского. Кроме таланта переводчика Козловский обладал тонким чувством юмора, что и было его основной работой в Америке: он вел трехминутную рубрику на русском радио, в которой описывал последние события. События он подавал с таким юмором, что эмигрантская братия как один включала свои приемники. В ХИАС Диме выдали сто долларов на расходы и посоветовали как можно быстрее устроиться на работу. Подходя к метро, Дима увидел черную проститутку, которая призывно помахала ему рукой. Он подошел к ней и спросил цену. Проститутка назвала десять долларов. Немного подумав, Дима согласно кивнул. Эта была первая проститутка в его жизни, да еще чернокожая. Выйдя от нее, он решил, что больше никогда услугами проституток пользоваться не будет. Слово свое он не сдержал. Однажды, увидев в баре китайскую, а может быть корейскую, проститутку, он не удержался, оправдывая себя тем, что надо же попробовать дальневосточную девочку – вдруг будет что-нибудь необычное. Ничего необычного не было, и на этом с дамами легкого поведения было покончено.

Учитывая фельдшерское образование Димы, ХИАС довольно быстро нашел ему работу в одной из больниц Джерси-Сити. Работать ему пришлось в операционной, где он должен был подготавливать и стерилизовать инструменты. В этой же больнице он по ночам подрабатывал на скорой помощи. Зарабатывать он стал настолько хорошо, что позволил себе снять квартиру там же, на Монтгомери, в высокоэтажном доме на десятом этаже, с балконом и видом на статую Свободы. Переезд в новую квартиру словно возвратил его в бурную ленинградскую жизнь с вечеринками, круговоротом друзей и женщин, пока на одной из его вечеринок не появилась Таня, которая пришла с малознакомым ему парнем, считающим себя его другом. Она резко отличалась от всех девушек в комнате, да и от всех, кто был у него раньше. Она была высокая, с хорошей, слегка полноватой фигурой. Короткие светлые волосы не закрывали высокий лоб. Выражение ее больших серых глаз на красивом открытом лице было спокойным и пытливым. Дима сразу подошел к ней и, протянув руку, представился:

– Дима Гинзбург.

– Таня Горностаева. У вас красивый вид из окна.

– Хотите выйти на балкон?

Таня кивнула, и Дима, взяв ее за руку, повел на балкон.

* * *

Таня Горностаева проделала долгий путь. Родилась она в марте 1948 года в австрийском городе Зальцбурге в лагере для перемещенных лиц. Ее родители встретились в этом лагере и там же поженились. Мать Тани Галина Лекиашвили-Гончаренко, грузинка по отцу и украинка по матери, родилась в 1925 году в Сталинграде. После школы, которую Галя окончила почти на одни пятерки, ее мама как вознаграждение за отличную учебу повезла дочь в Днепропетровск навестить своих родителей, где ее к тому же ожидал настоящий сюрприз. Дедушка Гали, занимая большую должность в горкоме Днепропетровска, устроил внучку вожатой в знаменитый на всю страну пионерский лагерь «Артек».

Через неделю после приезда мама с бабушкой отвезли Галю на привокзальную площадь, где в ожидании детей вереницей выстроились автобусы. На лобовом стекле каждого с правой стороны был прикреплен портрет улыбающегося Сталина. Играл духовой оркестр, суетились родители, растерянные и счастливые, с цветами в руках и со слезами счастья и тревоги в глазах – все же расстаются на целый месяц. Дети суматохи родителей не понимали и держали себя очень торжественно и серьезно. Кто-то сказал какую-то речь, его не слушали, но, когда он закончил, все закричали «Ура!», и дети, попрощавшись с родителями, забрались в автобусы и уехали. А через неделю началась война.

Пока ждали возвращения Гали из лагеря, пока мама выздоравливала от свалившейся на нее вдруг ангины, в Днепропетровск вошли немцы. Незадолго до прихода немцев дед Гали присоединился к армии, которая вскоре оставила город, отступив на восток. Все попытки Галиной мамы вернуться с дочерью в Сталинград были безрезультатны. Через полгода немцы стали собирать молодых жителей города и отправлять в Германию на работы. Среди отправленных была и Галя. Мать с бабушкой остались в Днепропетровске, и Галя их больше никогда не видела. Как она никогда больше не видела своего отца, сержанта Гиорги Лекиалашвили, погибшего под Сталинградом. На работы Галя попала не в Германию, а в Австрию, в город Зальцбург. Туда же вскоре привезли из Ставрополя и Николая Горностаева.

Николай Горностаев родился в 1926 году в семье агронома в небольшом поселке под Ставрополем. Вся его жизнь прошла среди бескрайных пшеничных полей, под пронзительно голубым небом, жарким солнцем и с удивительным деревенским запахом. Николай был высоким, широкоплечим, с выжженными на солнце волосами и всегда улыбающимся лицом. Одноклассники ценили его спокойный характер и силу. Одноклассницы все до одной были в него влюблены. В школе ему было скучно, и учился он посредственно. Зато все, что было связано с физической работой, доставляло ему истинное удовольствие. О том, чем будет заниматься после школы, Коля не думал. Там будет видно. И он оказался прав: 22 июня 1941 года началась война. Отец записался добровольцем, потому что его как агронома одного из самых больших хозяйств в Ставрополье призывать не стали. Да и для того чтобы пойти на войну добровольцем, ему пришлось стучаться не в одну дверь. Коля тоже помчался записываться в добровольцы, разумеется, не сказав ничего родителям.

– Ты годика через три приходи, когда подрастешь. Тогда и запишем, – сказал ему офицер, когда Коля показал свое свидетельство о рождении.

– Так же война уже закончится, – возмутился Коля.

– Она через три месяца закончится, милок, – рассмеялся офицер.

Ровно через год, в начале августа 1942-го, немцы заняли их поселок. К этому времени Горностаевы уже получили похоронку на отца. А через несколько месяцев Колю увезли в Германию на принудительные работы. Как ни умоляла мать не трогать сына, которому только исполнились шестнадцать лет, немцы равнодушно проигнорировали и ее просьбу, и ее слезы.

Колю поместили в рабочий лагерь на окраине австрийского Зальцбурга. За рабочей силой в лагерь приезжали со всего города и окружающих его поместий. Приехавшие в лагерь австрийцы долго выбирали рабочих, рассматривая их, как несколько столетий назад в Америке рассматривали рабов на рынке. Одна пожилая пара сразу обратила внимание на огромного Колю и дала знать сопровождающему их офицеру вермахта, что берет его. На следующий день отобравший Колю фермер приехал на небольшом грузовике в лагерь и забрал его.

Приехав на ферму, первой, на кого Коля обратил внимание, была молодая девушка, поливавшая цветы на большой клумбе, расположенной перед мрачным особняком, в котором, вероятно, жили хозяева. Девушка была такая красивая, что Колю словно парализовало. Он вцепился в борт машины не в состоянии ни двинуться, ни оторвать от девушки глаз. Судя по простой одежде, девушка должна была быть такой же наемной рабочей, как и он сам. Это и была Галя Лекиашвили-Гончаренко которую привезли из Днепропетровска. Галя, услышав звук грузовика, подняла голову и увидела стоящего в кузове большущего парня с русыми волосами и очень симпатичным лицом. Они молча и долго смотрели друг на друга, пока из кабины не вылез хозяин и что-то крикнул по-немецки юноше, призывно махнув ему рукой. Коля спрыгнул на землю и, не отрывая взгляда от Гали, пошел вслед за ним. Когда Коля проходил мимо девушки, он, убедившись, что хозяин на них не смотрит, широко улыбнулся и приветливо помахал ей рукой. Галя, тоже улыбаясь, помахала ему в ответ. Входя в дом, он обернулся и увидел, что девушка продолжает смотреть на него. Почувствовав волнение, Коля не удержался и послал девушке воздушный поцелуй. Она в ответ рассмеялась и опять помахала ему. Их первая встреча длилась не больше нескольких минут, но и этого им обоим было достаточно, чтобы почувствовать, что они неожиданно влюбились. Вот так, с первого взгляда. В первый и в последний раз в своей жизни.

Галя жила в хозяйском доме, в крохотной комнатушке на чердаке под самой крышей. Колю привозили каждый день из лагеря. В первую же субботу, отвозя Колю домой, хозяин сказал, что в воскресенье он его забирать не будет, дает ему выходной. Коля стал убедительно доказывать хозяину, что выходной ему совершенно не нужен. Он предпочитает работать, чем болтаться, ничего не делая, в лагере. Австрийцы, взявшие Галю и Колю на работу, были совсем не плохими и очень одинокими людьми. У них никогда не было детей, и когда Галя начала у них работать, они с самого начала стали относиться к ней с добротой и сочувствием и даже испытывали чувство стыда и вины за то, что Германия разрушила ее жизнь и жизни еще миллионов русских, и немцев, и австрийцев. Они были миролюбивыми и добрыми. Вскоре они предложили Гале жить в их доме, не возвращаясь в лагерь. Проходило время, и они стали относиться к ней скорее как к дочери, чем как к наемной работнице, пригнанной из далекой страны. Галя уже бойко говорила по-немецки и хотя не чувствовала к старикам дочерней любви, относилась к ним с признательностью. Когда Коля появился в их доме, старики довольно скоро поняли, что между их работниками отношения сложились не просто дружеские, и были этому очень рады. И за них, и за себя. В своих вечерних беседах они уже начали строить планы, как дети (так они между собой их называли), когда кончится война, поженятся и будут жить с ними, и у них родятся дети, и они все будут жить вместе. О том, как война закончится и что произойдет, если победят русские, они не думали. Кроме того, они еще были людьми верующими, и поэтому полагались на Бога.

Когда к Зальцбургу подошли американские войска и старики поняли, что война проиграна, они сами предложили Гале с Колей вернуться в лагерь. Для них же будет лучше встретить американские войска там, чем живя у австрийцев. Зачем рисковать? Галя согласилась, и они вернулись в лагерь. Так получилось с самого начала их встречи, что все решения принимала Галя, а Коля без возражения и даже наоборот, с радостью им следовал. После того как он стал жить в хозяйском доме, Галя уже через неделю сама пришла ночью к нему в комнату.

– Ты бы никогда не решился, – прошептала она, скользнув к нему в постель.

– Решился бы, – неуверенно сказал Коля.

– Врешь, – засмеялась Галя, прижимаясь к нему.

– Вру, – согласился Коля и поцеловал ее в губы, такие нежные, такие мягкие, такие зовущие.

О замужестве первой тоже заговорила Галя. Это произошло, когда они уже перебрались обратно в лагерь.

– Коль, послушай. Мы не сможем поодиночке отсюда выбраться. Если мы хотим и дальше быть вместе. – Тут Галя сделала паузу и серьезно посмотрела на Колю. – А мы хотим? – испытующе глядя ему в глаза, спросила она.

– Чего ты спрашиваешь? Ты же знаешь.

– Знаю, – заулыбалась Галя. – Так вот, значит, мы должны пожениться. И дальше к нам здесь уже относиться будут как к семье. И когда они будут всех распределять, нас пошлют вместе.

Они уже решили, что домой возвращаться ни за что не будут. Им там было нечего делать, потому что их там никто не ждал. Галя знала, что ее отец погиб под Сталинградом, а мама умерла в Днепропетровске от тифа. Коля тоже уже давно узнал, что отец его погиб в самом начале войны. Мать же вскоре вышла замуж за полицая. Когда немцев прогнали, полицая повесили на площади, а жизнь матери в поселке создали такую, что она постаралась как можно быстрее оттуда уехать. Куда – никто не знал.

Со всей неразберихой, которая существовала в освобожденных от нацистов районах, жизнь в лагере протекла в медленном и невыносимым от неопределенности ожидании. В марте 1948 года, по-прежнему находясь в лагере, Галя родила девочку, которую они назвали Таней. И только когда Тане исполнилось пять месяцев, наконец наметились какие-то изменения в их положении. Как-то к ним подошел американский офицер и долго рассматривал Колю. Потом отошел и через несколько минут вернулся обратно, но уже с переводчиком. Оказалось, что это был не американский, а канадский офицер, и он владел в Канаде, недалеко от большого города Торонто, огромным участком леса и занимался продажей древесины. Такой здоровяк – он показал на Колю – ему подошел бы для работы. Он может забрать его из лагеря и отправить в Канаду. Пообещав вернуться завтра, канадец ушел.

– Чего будем делать? – спросил Коля, когда канадец отошел.

– Естественно соглашаться, – взволнованно сказала Галя. Она даже покраснела от возбуждения. – Во-первых, там не было войны, а потом мы в школе проходили, что в Канаде климат и природа похожи на украинские.

– Хорошо. Значит, едем.

Но оказалось, что сначала поедет только Коля, а через полгода, если он пройдет испытание на работе, он сможет будет выслать гарантию своей семье. Коля категорически отказался оставлять жену с дочерью в лагере, но Галя его переубедила.

– Это я должна бояться, что ты уедешь в Канаду, а потом тебя ищи-свищи. Но я совершенно спокойна. Коленька, я знаю, что ты никогда нас с Танюшей не бросишь. Мы за тобой как за каменной стеной. Так что езжай спокойно.

И Коля уехал. Но далеко не спокойно, а с не оставляющей его тревогой и чувством вины перед Галей.

Полгода для обоих тянулись как вечность. Галя каждый месяц получала из Канады письма и денежные переводы. Судя по письмам, у Коли все шло хорошо: хозяин был им доволен, деньги ему платил такие, о которых он даже мечтать никогда не мог. Больше, чем у всех в их поселке вместе взятых, намного больше. Единственная проблема – английский язык. Он дается Коле трудно, но он уверен, что у Гали проблем не будет.

Полгода наконец прошли, и Галя получила денежный перевод и билеты на самолет до Канады. Коля встречал их с Таней в аэропорту. Приехал он на своей машине, такой огромной, что Галя, прежде чем забраться внутрь, долго ее рассматривала, поражаясь ее размерам. Галя вспомнила служебную машину своего дяди, которая была минимум в два раза меньше Колиной.

– Здесь у всех такие огромные машины. Тебе скоро тоже купим. В Канаде без машины не обойтись, поэтому в семье как минимум две машины. Галка, ты не представляешь, какая это страна! Охренеть просто можно.

Квартиру Николай снял в пригороде Торонто, в небольшом двухэтажном доме на первом этаже. Когда Галя вошла в эту квартиру, она не удержалась и заплакала. Большую часть жизни она провела в коммуналке, в одной маленькой комнатушке с родителями и с сестрой, а последние годы – в лагере. В квартире, которую снял Коля, в их квартире, было целых три комнаты: гостиная, спальня для них и маленькая комнатка для Танюшки.

Дом, в котором они поселились, находился в районе, заселенном в основном украинцами и русскими. Близлежащие магазины тоже были русскими или украинскими. Так что абсолютное незнание английского Галю не пугало, тем более что языки ей давались легко. За время жизни в Австрии она свободно говорила и читала по-немецки. Но на курсы английского она все же записалась: ей как можно быстрее нужно было хотя бы минимальное знание языка, чтобы сдать на шоферские права и начать водить машину.

* * *

Таня росла смешливой, но смышленой девочкой. Способностями и любовью к учебе она пошла в мать, а трудолюбием в отца. В доме говорили только по-русски, и она, конечно же, свободно говорила и читала на русском. И вместе с тем прекрасно училась в школе и взахлеб читала книги на английском языке. После школы она поступила в Университет Торонто, а окончив его, уехала учиться в Нью-Йорк. Расставаться было трудно и родителям, и самой Тане. Пугал не только огромный, ни на что не похожий, словно из другого мира, Нью-Йорк, но и сама Америка, и американцы – шумные, самоуверенные, считающие себя великой нацией (подсознательно Таня была с этим согласна, и ей хотелось стать частью этой страны и этого народа). В Нью-Йорке она поступила в Колумбийский университет на библиотечный факультет, после окончания которого, проучившись еще два года, получила степень магистра. В эти два года она снимала довольно неплохую квартиру в самом центре города, на западной его стороне, в нескольких кварталах от Центрального парка. Квартира стоила бешеных денег, но Таня и зарабатывала неплохо, делая переводы с русского и занимаясь репетиторством. У нее, выросшей в простой рабочей семье, сложились далеко не простые, а скорее даже завышенные требования к жизни. Скорее всего, произошло это под влиянием прочитанных ею книг.

Тогда-то, в один из теплых майских дней 1976 года, она и пришла на вечеринку в квартиру Димы Гинзбурга в Джерси-Сити. Пришла она с парнем, с которым только стала встречаться и который начинал ей нравиться. Но, познакомившись с Димой, она сразу потеряла к тому парню интерес и с удовольствием отвечала на ухаживания Димы, который не отходил от нее ни на минуту. Она видела, как он направился к ее спутнику, потом что-то долго ему объяснял, тот хмуро кивал ему в ответ, затем, не попрощавшись с ней, ушел.

– Что ты ему сказал? – спросила Таня, когда Дима с двумя бокалами вина подошел к ней.

– Я ему сказал, что мы с тобой созданы друг для друга, и он явно здесь лишний.

– Однако, ты самоуверенный, – рассмеялась Таня.

– А иначе не проживешь!

– А ты уверен, что мы созданы друг для друга? – вдруг очень серьезно спросила Таня.

– Абсолютно! А ты?

– Посмотрим, – не сразу ответила она. – Время покажет.

Они начали встречаться, а вскоре их отношения стали близкими. Таня была на три года его старше, и тем не менее он был у нее только вторым мужчиной.

– У тебя было много женщин? – как-то спросила она его.

– Сейчас это не имеет никакого значения. Считай, что ты у меня первая.

– И, надеюсь, последняя?

– Помнишь, ты мне как-то сказала: «Время покажет»?

Таня на это ничего не ответила, но лицо у нее погрустнело, правда ненадолго. Дима, почувствовав, что сморозил глупость, стал с такой нежностью ласкать ее, что она сразу отбросила все свои тревоги…

Дима был уверен, что у него прекрасный английский. Но для Тани, которая ребенком переехала в Канаду, английский был родным, так же как русский. И как бы Дима ни сопротивлялся, Таня настояла, чтобы он пошел на языковые курсы. Дима оказался способным учеником и вскоре уже сносно говорил на английском. Но знанием языка не ограничилось. Таня стала все чаще и чаще говорить с ним о его работе и о его планах на будущее.

– Неужели ты всю свою жизнь собираешься стерилизовать инструменты перед операцией и подрабатывать санитаром на скорой помощи? – интересовалась она.

– Нет конечно. Но мне нравится медицина. Не пойду же я учиться на врача! Поезд ушел.

– Ты мне рассказывал, что твой отец делал пуговицы, а ты мальчишкой помогал ему их продавать.

– Да. И у меня классно получалось.

– Ну так займись продажей медицинского оборудования.

– И как я это буду делать?

– Очень просто. В Нью-Йорке и в Нью-Джерси полно компаний, которые этим занимаются. Наймись на работу. Твой язык уже позволяет тебе продавать, а опыт у тебя уже есть.

– Пуговицы? – рассмеялся Дима.

– Да, пуговицы. Продажа есть продажа. Главное, сначала продай себя самого компании. Они должны тебя захотеть.

– Хорошо, – наконец согласился Дима. – Я попробую. У нас в больнице навалом всяких машин: рентгеновские аппараты, МРТ, КАТ-сканы и ПЕТ-сканы. Должна же быть на них документация.

– Ну вот видишь.

– Танька, это классная идея, – уже с воодушевлением сказал Дима.

Дима прошел пятьдесят два интервью, на пятьдесят третьем, в конце 1977-го, ему предложили работу. А в начале 1978 года они с Таней поженились. Причем Таня, а не Дима, настояла на еврейской свадьбе под хупой. А перед женитьбой Таня приняла иудаизм. Теплое отношение к евреям и к Израилю Таня стала проявлять еще в девичестве. Мама, когда начала вести с ней разговоры о будущем, посоветовала ей выходить замуж только за еврея.

– Они самые лучшие мужья, – твердо сказала мама. – Во-первых, они никогда не становятся пьяницами, у них крепкие семьи, и они очень редко разводятся. Для них дети – это главное, и они заботятся об их образовании.

– А как же папа? – удивилась Таня.

– Ну, папа у нас редкость, – ответила мама, и ее лицо осветилось улыбкой.

Ее родители к религии относились спокойно, постов не соблюдали, но в церковь по праздникам ходили. Таня ходила вместе с ними. Но ей с самого начала не нравилась показная роскошь православной церкви: кругом золото, драгоценные камни… Это, может быть, красиво, но, как она считала, к религии это не должно иметь отношения. К тому же, будучи человеком прагматичным, Таня не приняла историю с вознесением Христа. А когда она узнала, что православная церковь чуть ли не в открытую проповедует антисемитизм, который никак не вязался с тем, что о еврейских мужьях говорила ей мама, она от православия отвернулась. Но в Бога она верила и, чувствуя потребность в общении с ним и будучи натурой дотошной, стала изучать иудаизм. Когда Дима сделал ей предложение, она с радостью согласилась, но сначала решила принять иудаизм. Свадьба была многочисленной и пышной. На этом настояли родители Димы. Они к тому времени уже переехали в Канаду, где жил их старший сын Боря с семьей. Деньги от проданного бизнеса Самуил перевез, так что мог позволить себе жить на широкую ногу. Родители Тани были с ними согласны. Если есть деньги, почему нет? В отличие от Самуила, их жизнь роскошью обошла, так пусть хотя бы дочь узнает, что это такое. То, что свадьба будет еврейской, под хупой, их не смущало. Наоборот, Галя очень радовалась за дочь. Дима оказался именно таким мужем, о котором она всегда говорила Тане. В 1978 году у Димы и Тани родилась Арина.

* * *

Проработав пять лет в разных магазинах, Дима открыл собственный офис. Таня тем временем устроилась на работу в библиотеку Принстоновского университета. Там же, в районе Принстона, они купили первый дом. В 1993 году Дима решил открыть офис в России, в Санкт-Петербурге.

– А зачем тебе это нужно? – спросила Таня.

– Потому что я там буду первый.

– А как ты собираешься им управлять?

– У меня там остались друзья, которым я доверяю. Найму кого-нибудь из них менеджером, а сам буду изредка туда наезжать. Но зато ты представь, сколько я смогу там зарабатывать! Мы с тобой станем миллионерами.

– Мне это не нужно.

– Деньги всем нужны, – сказал Дима и предложил закрыть тему.

Можно сказать, впервые он пошел против желания Тани. И она поняла, что это серьезно и ей его не переубедить.

Хотя Дима и приезжал в Питер раза три в году, он оставался там на месяц – полтора, поэтому снимать жилье было невыгодно – он купил себе квартиру в центре города, на Старо-Невском проспекте.

Возвращаясь в Америку, он по дороге всегда останавливался в Канаде навестить мать, которая жила в Торонто совершенно одна. Отец несколько лет назад умер, и совсем неожиданно и внезапно скончался Боря. Иногда маму навещала ее старая подруга Инна Рафаиловна Радецкая, которая жила в Америке, в штате Нью-Джерси. Как-то мама передала ему подарок для дочери подруги Ларисы Грановской, которая тоже жила в Нью-Джерси, в городе Парамусе. И хоть это было довольно далеко от Пеннингтона, где жил Дима, отказать матери он не мог и, вернувшись домой, на следующий же день поехал к Грановским.