В 1932-м, где-то через год после журнальной публикации “Золотого теленка”, Ильф и Петров задумали новый роман – о человеке, который в мире капитала стал бы банкиром, но и в советской стране успешно делает карьеру. Даже название придумали – “Подлец”.

“Идея была нам ясна, но сюжет почти не двигался, – вспоминал Евгений Петров. – Мы мечтали об одном и том же. Написать очень большой роман, очень серьезный, очень умный, очень смешной и очень трогательный. Но писать смешно становилось всё труднее. Юмор – очень ценный металл, и наши прииски были уже опустошены”.[864]

Собирались ли авторы сделать одним из героев Остапа Бендера? Читатели ждали о нем новой книги. Ходили слухи, будто Ильф и Петров пишут или даже почти написали ее.[865] Но… “Как теперь нам писать?” – говорил Илья Ильф Илье Эренбургу. Ильф и Петров были с Эренбургом добрыми приятелями и позволяли себе говорить откровенно, не боясь доноса. “«Великие комбинаторы» изъяты из обращения. В газетных фельетонах можно показывать самодуров-бюрократов, воров, подлецов. Если есть фамилии и адрес – это «уродливое явление». А напишешь рассказ, сразу загалдят: «Обобщаете, нетипическое явление, клевета…»”[866]

Остап Бендер только два раза в жизни сыграл в шахматы, но его создатели наверняка слышали о понятии “цугцванг” – положение в партии, когда любой ход ведет к проигрышу. Ильф и Петров попали в цугцванг сразу после издания “Золотого теленка”. Советская критика, даже самая благосклонная к Ильфу и Петрову, ждала в новом романе или “окончательного разоблачения” Остапа, или его перековки в строителя коммунизма. На этом настаивал даже умнейший Анатолий Васильевич Луначарский.

И ведь не только Луначарский и критики, но и советские читатели, перевоспитанные газетами и партсобраниями, требовали от Ильфа и Петрова того же самого!

“Вчера вторично прочел «Золотого теленка». Почему Вы не беспокоитесь о дальнейшей судьбе Остапа Бендера? В советской литературе не должно быть героев, остающихся в неопределенности. <…> Срочно сообщите, что предпринимаете для превращения Остапа в полноценного гражданина советской республики”[867], – писал некий Григорий (фамилия написана неразборчиво).

Вот и выходит, что дальнейший путь Остапа Бендера – даже не в управдомы, а либо в строители социализма (хотя ему “скучно строить социализм”), либо во врага народа. Но это был бы слишком симпатичный, слишком привлекательный враг. За такого “врага” самим можно угодить в края, очень далекие и от Одессы, и от Москвы. А сделать его положительным героем, ходячей добродетелью – невозможно. С подобной художественной задачей не справился даже Николай Васильевич Гоголь с его Чичиковым – бросил рукопись в огонь. Ильф и Петров вряд ли решились бы на столь трагический жест. Они просто не стали писать новый роман – и, думаю, были правы.

С Остапом Бендером Ильф и Петров распрощались своеобразно.

В 1933 году их включили в делегацию советских писателей и деятелей культуры, которых отправили в поездку по Беломорско-Балтийскому каналу. Делегация была не только многочисленной, но и очень пестрой. Популярнейший Михаил Зощенко. Скучный, но чрезвычайно успешный Леонид Леонов. Валентин Катаев, который был готов ехать хоть в Зауралье, хоть в Карелию, чтобы потом навестить любимый Париж. Дмитрий Святополк-Мирский, еще недавно преуспевающий профессор из Лондона, а теперь советский литературовед. Молодой рабочий, начинающий писатель Александр Авдеенко… Авдеенко впервые увидел Ильфа и Петрова. Они были всегда вдвоем, “неразлучные, как на обложках своих книг”.[868]

Прибывшим на “великую стройку социализма” писателям чекисты показывали, как хорошо живут и работают заключенные, как физический труд превращает бывших воров, бандитов, проституток, “вредителей” и “врагов народа” в честных советских граждан, в ударников, передовиков производства. За колючей проволокой посыпанные песком дорожки, волейбольные площадки, цветники, футбольное поле… Над входом в чистенький белый барак – листочек с обеденным меню каналоармейцев. Над меню надпись: “Кушай и строй так же, как кушаешь”.

“Щи (1,2 кг на человека)

Каша пшенная с мясом (по 300 граммов)

Котлеты рыбные с соусом (до 75 граммов)

Пирожки с капустой (по 100 граммов)”[869].

Ильф и Петров вели себя так сдержанно, что их не особо и заметили. Зато энергичная натура Валентина Катаева дала о себе знать. Смотрел-смотрел он на эту великолепную показуху – и не выдержал, спросил чекиста Фирина, который курировал делегацию писателей:

“– Скажите, Семен Григорьевич, каналоармейцы часто болели?

– Бывало. Не без того. Человек не железный.

– И умирали?

– Случалось. Все мы смертные.

– А почему мы не видели на берегах канала ни одного кладбища?” – не унимался Катаев.

“Потому что им здесь не место”, – ответил помрачневший Фирин и ушел.

Катаев задумчиво посмотрел вслед чекисту и “сказал в своей обычной манере”: “Кажется, ваш покорный слуга сморозил глупость. Это со мной бывает. Я ведь беспартийный, не подкован, не освоил еще диалектического единства противоположностей. Какой с меня спрос?”[870]

После поездки 36 из 120 писателей[871] приняли участие в работе над книгой “Беломорско-Балтийский канал им. Сталина: История строительства”. Активней всех поработал критик и литературовед Виктор Шкловский – его имя встречаем в восьми из пятнадцати глав книги. Почетное второе место у Всеволода Иванова – шесть глав написаны при его участии. Третье место у Веры Инбер – пять глав. Вот уж настоящие “ударники”!

Специальный приз надо бы дать Зощенко. Он написал одну главу, зато работал не в бригаде, а отдельно, отвечая за каждое слово. Кстати, эта глава (“История одной перековки”) написана прилично. Да и герой у Зощенко колоритный – вор и международный аферист Абрам Ротенберг (Ройтенберг).

Валентин Катаев поучаствовал в работе над главой “Чекисты”. Его соавторами стали еще семь писателей, включая Иванова и Шкловского. Глава получилась довольно сумбурной, написана, по-моему, ужасно: “И это непреклонная, концентрированная воля Сталина неустанно льется по металлу сквозь тысячи километров в Карелию, к нашему каналу”.[872] Сергей Шаргунов предполагает, что Катаев стал автором подглавки “Бой с кунгурцами”. Она и написана художественнее, и посвящена не чекистам, а раскулаченным и священнику.[873] Стиль в самом деле отличается от других фрагментов этой главы:

“Три женщины в ватных стеганых мужских кацавейках и белоснежных платках проворно сдирали с веревок залубеневшие рубахи и бросали в снег. Рубахи не падали. Они стояли, расставив рукава, как гипсовые.

Из саней выгружали обмундирование – кацавейки, штаны, варежки, боты, валенки.

Связки одежды летели в хлористый снег”.[874]

В этой знаменитой и позорной книге, “впервые в русской литературе восславившей рабский труд”[875], имен Ильфа и Петрова нет. Не стали они в этом участвовать. Но совсем отвертеться было невозможно.

После возвращения с канала советских писателей настоятельно попросили поделиться с товарищем Ягодой своими впечатлениями. А то ели-пили столько дней за счет ОГПУ, надо же и поблагодарить радушных хозяев.

“То, что мы увидели, – никогда не забыть, как не забыть действительно великое произведение искусства”, – написал будущий автор “Дракона” Евгений Шварц.

“Товарищ Ягода! Великолепный канал…” – восхищались Кирпотин и Авербах.

Вера Инбер даже стихи сочинила:

Ильф и Петров тоже написали несколько строчек. Они отметили какую-то “решоточку” перед Маткожненской плотиной: “Строители канала показали, как надо строить вещи. <…> Раз нужна решоточка для вытирания ног – сделали и решоточку. Вот эта законченность и есть замечательный стиль работы чекистов”.[876]

24 августа 1933 года газета “Комсомольская правда” посвятила всю третью полосу писателям, которые вернулись из поездки на Беломорканал. Над полосой читаем заголовок: “Мы поведем героев на страницы книг”. Сразу под ним обращение к товарищу Сталину, подписанное Всеволодом Ивановым (его подпись стоит первой), Инбер, Катаевым (он третий), Безыменским, Ильфом, Петровым (они, как всегда, вместе), Эрлихом, Зелинским, Славиным, Шварцем, Кукрыниксами…

“Сооружение Беломорско-Балтийского канала еще и еще подтверждает ваши слова, тов. Сталин, что нет таких крепостей, которых не могли бы взять большевики. <…> Митинг ударников и писателей на Выгозере шлет вам пламенный привет! Под вашим руководством каждый из нас на своем посту борется и будет бороться за социализм. Да здравствует вождь мировой революции тов. Сталин!”[877]

А дальше на этой полосе – статьи и заметки писателей. Самые обширные принадлежат Всеволоду Иванову (“Я очень счастлив, друзья мои…”) и Михаилу Пришвину (“Надвоицы: По пути из Балтийского в Белое море”).

Заметка Ильфа и Петрова совсем маленькая. Она называется “Наш третий роман”:

“Нас часто спрашивали о том, что мы собираемся сделать с Остапом Бендером… <…>

Останется ли он полубандитом или превратится в полезного члена общества, а если превратится, то поверит ли читатель в такую быструю перестройку?

И пока мы обдумывали этот вопрос, оказалось, что роман уже написан, отделан и опубликован.

Это произошло на Беломорском канале!

Мы увидели своего героя…”[878]

Получается, именно в августе 1933-го Ильф и Петров окончательно похоронили великого комбинатора. Можно сказать, литературный Остап Бендер был стерт в лагерную пыль.

Между прочим, прототип Остапа, единственный из делегации, решился вернуться на Беломорканал. История такая, что нарочно не придумаешь.

Писатели уезжали с канала, вспоминал Александр Авдеенко. Попрощались с гостеприимными чекистами и каналоармейцами и надеялись уже на следующий день вернуться в Ленинград. “Ну как, Валентин Петрович, себя чувствуете?” – спросил Катаева Фирин.

Катаев смотрел на чекиста, “сильно щурясь”:

“– Неважно я себя чувствую. <…> Именно вы, чекисты, виноваты, что у меня так скверно на душе. Не персонально вы, товарищ Фирин. Вы мне кажетесь милейшим человеком. <…>

– В чем же мы провинились перед вами, Валентин Петрович?”

Такое чудо, как Беломорканал, надо осматривать долго – неделю, месяц, заявил Катаев. “И не таким кагалом, толпой в сто двадцать голов, а в одиночку, с толком, с чувством, с расстановкой. <…> Такая праздничная поездка не дает истинного представления о жизни каналоармейцев”.

Катаев ударил в самое чувствительное место. Фирин внимательно посмотрел на писателя: “Вы, кажется, хотите сказать, что сейчас на канале гасят парадные огни, убирают декорации, смывают грим?”. Катаев отступил: “И в мыслях не было подобного. Я сказал то, что хотел сказать. Не больше”.

Тогда чекист предложил Катаеву вернуться на Беломор, посмотреть на канал в будни. Тот не испугался: “А вы думаете – откажусь?! Поеду”.[879]

Фирин, прихрамывая, пошел в штабной вагон согласовывать неожиданную инициативу. Вторая половина августа в Карелии часто холодная и дождливая. Вот и тогда лил дождь, время ночное. Но Катаев покинул теплый и светлый “международный” вагон. Чекисты снарядили для него моторную дрезину, Фирин снабдил палкой сырокопченой колбасы и бутылкой водки, Катаев рассовал их по карманам своего макинтоша – модного в те годы прорезиненного непромокаемого плаща – и вот уже “мчится сквозь сырую, беззвездную ночь назад, к Медвежьей горе, а все остальные летят дальше, вперед, к Ленинграду, к Москве. Пьют чай с лимоном, разбирают постели, блаженствуют в тепле, шумно разговаривают на сон грядущий”.[880]

Зачем Катаев вернулся на Беломорканал? Очень походит на историю с поездкой на Магнитострой, когда Демьян Бедный уехал, а Катаев остался. Решил написать еще один производственный роман – о “перевоспитании преступников”? Может быть, но романа о каналоармейцах он не написал. Что он увидел на настоящем, не подготовленном для дорогих гостей Беломорканале? Вряд ли показуху продолжали ради одного человека. Говорил ли он кому-нибудь об увиденном в этой второй, внеплановой поездке? Ни в одном источнике этих сведений нет. Может быть, он говорил о Беломоре со своим братом? Но такие беседы не протоколируют.