Корабли выходили в море днем с таким расчетом, чтобы прийти в Севастополь после одиннадцати вечера, успеть разгрузиться в темноте и до конца короткой июньской ночи покинуть гавань.
Основная бухта Севастополя – Северная – уже полностью простреливалась немцами. Советские суда швартовались в небольших и узких бухтах к югу от города – в Стрелецкой, Карантинной и Камышовой. В гавани корабль – желанная цель для вражеской авиации, но ночью над Черным морем немцы не летали.
Все дни третьего штурма над Крымом стояло безоблачное небо. Идеальные условия для авиации Рихтгофена.
Была и еще одна беда у Черноморского флота. Создал эту беду собственными руками, точнее, собственным приказом командующий флотом вице-адмирал Октябрьский. В первые дни войны он приказал заминировать подходы к черноморским портам – так был велик страх перед появлением вражеской эскадры. Вражеские эскадры так и не появились, зато советские транспорты и даже эсминцы начали подрываться на советских же минах. Хуже того, корабли в прибрежных водах были теперь ограничены в маневре, им приходилось идти узкими фарватерами между морских мин. Уже в декабре 1941-го Октябрьский пытался исправить собственную ошибку: тральщики начали расширять фарватеры, обезвреживать мины, – но летом 1941-го мин успели установить слишком много. Последние будут обезврежены только в начале 1950-х.
“Безупречный” был медлительнее “Ташкента”, поэтому вышел раньше – в 12:33. “Ташкент” отправился в поход только в 13:55. Ерошенко пишет, что даже в 15:00. Быстроходный голубой крейсер должен был нагнать эсминец. Первое время их сопровождали советские истребители, затем самолеты вернулись на свои аэродромы. Военные корабли продолжали идти дальше на запад, мимо южного берега занятого немцами Крыма.
В четыре часа в небе появился немецкий самолет-разведчик. Сыграли боевую тревогу. “Разведчик растаял в небе”, – записал Евгений Петров, который начал набрасывать свой очерк. “Сотни глаз через дальномеры, стереотрубы и бинокли следили за небом и морем. Корабль мчался вперед в полной тишине навстречу неизбежному бою. Бой начался через час. Ожидали атаки торпедоносцев, но прилетели дальние бомбардировщики «хейнкели»”.[1639] Ерошенко вспоминал, что корабль атаковали где-то на меридиане Ялты.[1640] По словам Петрова, только умелое маневрирование помогло “Ташкенту” уйти от бомб: “Сбрасывали они очень точно, потому что по крайней мере десять бомб упали в то место, где бы мы были, если бы Ярошенко (так у Петрова. – С. Б.) вовремя не отворачивал”.[1641] Всего немцы сбросили на лидер сорок бомб, примерно по бомбе каждые четыре минуты. Петров, по свидетельству Ерошенко, всё время боя находился на мостике, спокойно наблюдая за происходящим.[1642]
С той минуты, когда началось сражение, “рулевой, высокий, голубоглазый красавец, стал выполнять свои обязанности с особым проворством. Он быстро поворачивал рулевое колесо. Корабль, содрогаясь всем корпусом, отворачивал, проходила та самая секунда, которая кажется людям вечностью, и справа, или слева, или спереди по носу, или за кормой в нашей струе поднимался из моря грязновато-белый столб воды и осколков”.[1643]
По словам Петрова, один из бомбардировщиков был сбит огнем зениток “Ташкента”. Но Ерошенко об этом ничего не пишет, так что военный корреспондент, вероятно, просто хотел порадовать читателей “Красной звезды”. Военкор – не историк, перед ним стоят совсем другие задачи.
Так или иначе, атака воздушной эскадры успеха не принесла. Зато немецким летчикам в этот день удалась другая атака. На траверзе мыса Ай-Тодор “Ташкент” должен был, по расчетам, догнать ушедший вперед “Безупречный”. Но на связь в радиоэфире эсминец не выходил. Вскоре стала понятна причина этого молчания: “…море, освещенное косыми лучами вечернего солнца, отливало там характерным жирноватым блеском. Так блестит расплывшийся по поверхности мазут”.[1644] В этом пятне мазута и рядом с ним плавали люди…
Казалось бы, спасение близко. Но “Ташкент” не стал замедлять ход. С лидера тонущим сбросили спасательные круги, пояса и оба спасательных плота, но дальше корабль продолжал идти курсом на Севастополь. Ерошенко оповестил о сложившемся положении штаб флота и в 20:45 получил радиограмму от начальника штаба контр-адмирала Елисеева: “Следовать по назначению, помощь экипажу «Безупречного» высылается”.[1645] Петров не написал об этом, его очерк остался незаконченным. Но Ерошенко вспоминает слова Петрова: “Товарищ командир, а как же люди? Когда будем их спасать?”.[1646]
Ерошенко и спасшийся с “Безупречного” комендор Иван Чередниченко утверждали, что “Ташкент” в это время сам был атакован “юнкерсами”. У корабля просто не было возможности перейти на малый ход, спустить шлюпки и баркас. Оснований не верить им у меня нет. Не верю я другому. Оба военных моряка вспоминали, будто утопающие чуть ли не отгоняли “Ташкент”. Мол, не останавливайтесь. Продолжайте следовать своим курсом.
“Вместе с нами плавал комиссар Усачёв, – вспоминал Чередниченко. – Военком, держась на воде, говорил нам: «Надо “Ташкенту” уходить в Севастополь, а то и его потопят». Все с комиссаром согласились. Мы начали кричать и показывать руками на запад: «На “Ташкенте”! Уходите скорее в Севастополь!». Кричали Сушко, я и другие краснофлотцы. А старший краснофлотец Александр Пирожков, киевлянин, дальномерщик, выпрыгивал из воды, взмахивал руками и кричал: «Отходите! Отходите!»”.[1647]
Но инстинкт самосохранения – один из сильнейших у человека, и потому трудно поверить в такое коллективное самопожертвование.[1648]
Адмирал Исаков позднее оценил решение капитана Ерошенко как единственно возможное. Спасать людей и одновременно уклоняться от атак бомбардировщиков – риск смертельный: “Маневрировать на полных ходах и крутых циркуляциях, уклоняясь от бомб и торпед, – это значило своими же винтами рубить тех, кто еще держался на воде”.[1649]
Была слабая надежда, что “Ташкент” подберет оставшихся в живых на обратном пути из Севастополя. Увы, на обратном пути “Ташкент” моряков с “Безупречного” не обнаружил. Возможно, их отнесло в сторону течением, потому что погибли не все. Утонули в море стрелки-сибиряки – все четыреста. Погибли врач и пятнадцать медсестер. Но сумели спастись несколько опытных моряков, умевших хорошо плавать. Помогли им – те самые спасательные круги и плотики с “Ташкента”.
О судьбе этих моряков даже капитан Ерошенко узнает не скоро. Евгений Петров – не узнает никогда.
В 23:15 “Ташкент” прибыл в Камышовую бухту. Она была слишком узкой для современного военного корабля, лидер не мог даже развернуться. Евгений Петров наконец-то увидел воюющий Севастополь: “Я знал, как невелик севастопольский участок фронта, но у меня сжалось сердце, когда я увидел его с моря. Таким он казался маленьким. Он был очень четко обрисован непрерывными вспышками орудийных залпов. Огненная дуга. Ее можно было охватить глазом, не поворачивая головы. По небу непрерывно двигались прожектора, и вдоль них медленно текли вверх огоньки трассирующих пуль. Когда мы пришвартовывались к пристани и прекратился громкий шум машины, сразу стала слышна почти непрерывная канонада”.[1650]
Для красноармейцев, краснофлотцев, для военных врачей и для простых жителей города ночная канонада в Севастополе была привычной, даже сравнительно тихой. “В город доносились только глухие раскаты разрывов”.[1651] Стояла светлая лунная южная ночь с пятницы на субботу, с 26 на 27 июня.
Петров вместе с красноармейцами стрелковой бригады сошел на причальную баржу, затем на берег. Собственно, этим его визит в Севастополь и ограничился. Он хотел добраться до штаба командующего Черноморским флотом вице-адмирала Октябрьского, но это было просто неосуществимо. Стоянка корабля продолжалась меньше трех часов, Петров не успел бы вернуться. К тому же, объяснили ему, отвлекать командование от дел не стоит.
“Ташкент” встретила толпа людей, которые надеялись эвакуироваться на Большую землю. На корабль пускали по специальным пропускам, но и с пропуском пройти было трудно. Ерошенко отдал приказ принять на борт всех женщин и всех раненых, но для этого еще было надо пробиться через толпу. Военврач Ольга Джигурда вспоминала, что она с группой женщин из военного госпиталя попала на борт только благодаря помощи своего знакомого – начальника севастопольского порта. Тот едва ли не за ручку провел женщин за пять минут до отхода корабля.[1652]
Вся палуба была занята ранеными военными моряками, красноармейцами, женщинами, детьми. Евгений Петрович помогал переносить с берега раненых, носил им воду, перевязывал, ободрял… Военкор Петров не был лишь высокопоставленным гостем, не сходившим с капитанского мостика.
В эту ночь “Ташкент” вывез остатки грандиозной панорамы Франца Рубо “Оборона Севастополя”. 25 июня здание панорамы было разрушено артобстрелом, панорама пострадала от начавшегося пожара. Но бо́льшую часть удалось спасти, упаковать в тридцать (по другим данным – 85 и даже 96) тюков или рулонов и перенести на “Ташкент”. По словам кинооператора Александра Смолки, в погрузке панорамы участвовал и Евгений Петров. Поездка в штаб Октябрьского не состоялась – и корреспондент “Красной звезды” переквалифицировался в грузчики.
“Саша, беги сюда!” – крикнул Петров Александру Смолке. Петров быстро установил с ним приятельские отношения. Смолка, его помощник Геннадий Кузьмин и фотокорреспондент Алексей Межуев увидели Петрова, стоявшего “над какими-то большими рулонами, свернутыми в брезент и в парусину, а рядом сидит старичок и объясняет, что это полотна Севастопольской панорамы”.
“Братцы, – обратился к нам Евгений Петрович, – это же наша история! Эти полотна надо обязательно спасти. Даже если это будет стоить нам жизни.
И мы стали таскать на корабль рулоны холста. <…> Панораму спрятали в самое безопасное, если можно так выразиться, место, туда, где были дети. Евгений Петров был очень доволен этим и всё время повторял, что мы сделали большое дело, спасли ценнейшее произведение отечественного искусства”[1653], – вспоминал Александр Смолка.
В 1 час 50 минут “Ташкент” отшвартовался и задним ходом начал выходить в море. Было еще темно, луна как раз спряталась за тучи, подул ветер, поднялась небольшая волна. Раненые, уставшие медсёстры и врачи задремали на палубе. Часа два корабль шел в темноте. Это были самые спокойные, а потому счастливые часы в том страшном рейсе.