Истекали последние предвоенные месяцы. Формально СССР и Германия были связаны пактом о ненападении и договором “о дружбе и границе”. Но уже с осени 1940-го советско-германские отношения стали заметно портиться. Ноябрьские переговоры Молотова с Гитлером закончились неудачей. Именно после них Гитлер отдал приказ о подготовке плана “Барбаросса”.

Культурные связи, при всей их эфемерности, как стрелка барометра, позволяют увидеть малейшие изменения внешнеполитической погоды.

Малоизвестный факт: осенью накануне переговоров Молотова в Берлине журнал “Интернациональная литература” вдруг не стал печатать уже подготовленную Мариной Цветаевой подборку переводов немецких народных песен.

Факт известный: Сергей Эйзенштейн поставил в “Большом театре” “Валькирию” Вагнера. По отзывам историков театра, постановка была выдающейся. А вот на сцене она появилась всего шесть раз. Перенесли даже ее премьеру: 28 сентября 1940-го вместо “Валькирии” в Большом давали “Ивана Сусанина”. Более чем знаковая замена спектакля.[1532] Мелочь, которую даже простые люди трактовали верно: дело медленно, но верно идет к войне.

Американский журналист Говард Смит, работавший в Германии, понял, что война Германии и СССР неизбежна, где-то в апреле 1941-го, когда в магазине исчезла его любимая книжка “с русскими сатирическими рассказами”. Вероятно, это были рассказы Зощенко. Говард спросил, есть ли в продаже литература о России. Оказалась, лишь такие книги, как “Моя жизнь в русском аду”[1533] и тому подобное.[1534]

Но в марте 1941-го между СССР и Германией еще сохранялись не только экономические, но и культурные связи. Со 2 по 7 марта СССР участвовал в традиционной Лейпцигской выставке-ярмарке. Получив приглашение, Молотов и Микоян переадресовали его секретарю ЦК Андрееву с резолюцией: “Считаем это желательным (послав хороших товарищей)”.[1535] “Хорошими товарищами” стали специальный корреспондент “Правды” Леонид Ильичёв и Евгений Петров, который на этот раз поехал как спецкор газеты “Известия”.

Товарищ Петрова по этой командировке был личностью примечательной. Выпускник Института красной профессуры, ответственный секретарь журнала “Большевик”, перспективный партийный работник. В будущем он станет главным редактором “Правды”, секретарем ЦК, возглавит Идеологический отдел ЦК, будет избран в Академию наук и закончит карьеру на посту заместителя министра иностранных дел. Евгений Петрович, получается, в 1941-м был с ним на равных.[1536]

Мне визит Петрова в Германию всегда казался загадочным. Так и хочется придумать какую-нибудь красивую шпионскую историю. Например, как Евгений Петрович везет шифровку для агента Старшины, антифашиста Шульце-Бойзена. Но материалы такого рода если и существуют, до сих пор засекречены.

Но и без фантазий о разведчиках визит Петрова очень интересен. 1941-й – это вам не 1929-й, когда Петров впервые посетил еще мирную и совсем не нацистскую Германию. Теперь он приехал в страну, война с которой была неизбежна. Он самый надежный, самый проверенный представитель советской литературы. В Берлине Петров обедал в советском посольстве. В Лейпциге участвовал в официальных мероприятиях, посвященных открытию ярмарки. Присутствовал в зале консерватории, где выступал Геббельс. Видел, как участники собрания три раза подряд исполняли нацистский гимн “Хорст Вессель” и стояли, вытянув руки в нацистском приветствии. Руки затекали, и “некоторые дамы и господа поддерживали свою правую руку левой”.[1537]

А на Лейпцигской ярмарке советский павильон заинтересовал германскую публику вовсе не книгами и не моделями тракторов и паровозов. Посетители “наибольшее внимание” проявили к “коврам, мехам, винам, кондитерским изделиям и табаку”.[1538]

Воспоминания Петрова о визите в гитлеровскую Германию напечатаны уже после начала войны, в июле 1941-го. От публикаций этого времени не стоит ждать объективности, научной беспристрастности. Петров старается показать, как плохо живут в нацистской Германии. А что он мог еще написать? С тем бо́льшим удивлением находишь параллели между путевыми заметками Петрова, свидетельствами иностранцев, которые побывали в Германии в 1940–1941-м, и современной научной литературой.

“Уже в вагоне немецкого поезда стало ясно, что Германия совсем не похожа на ту, которую я видел и знал до прихода гитлеровцев к власти”, – пишет Евгений Петрович. Полки купе в некогда роскошном спальном вагоне “бурые, обшарпанные. Полированное дерево мебели было в царапинах, пол грязноват. От двери купе отстала длинная металлическая полоска и больно царапала тех, кто имел неосторожность к ней приблизиться”. Но и американский журналист Говард Смит описывает некогда роскошный вагон, который выглядел теперь печально: “протертый, прожженный сигаретами ковер”, “поцарапанные панели из красного дерева, с которых местами сошел лак”.[1539]

Проводник обсчитал Петрова, чего раньше в Германии не водилось. Из гостиничного номера украли “фунта полтора московской колбасы и булку, завернутые в бумагу”. Конечно, не стоит верить словам о якобы полуголодном населении Германии, о систематическом многолетнем недоедании. Но в Германии еще с 1939-го появилось нормирование продуктов и даже обуви. Уже за первый год войны потребление упало на 11 %. “Набор продуктов у народа Германии сделался более однообразным – основой служили хлеб, картошка и консервы. Пиво стало жиже, а колбасу наполнили разного рода добавки”[1540], – пишет исследователь нацистской Германии профессор Оксфорда Николас Старгардт.

Улицы Берлина показались непривычно грязными: “Я не верил своим глазам. Мусор в Берлине! Свежий ветерок бесцеремонно гнал по мостовым целые тучи пыли”[1541], – ужасался советский журналист. Нечто похожее увидела и датская писательница Карен Бликсен: город “потерял свой лоск, словно красивая птица в сезон линьки”. Улицы были “до безобразия грязными”, люди носили старую одежду.[1542]

Вернувшись из Берлина, Евгений Петров сказал Илье Эренбургу: “Немцам осточертела война”.[1543] Война началась через три с половиной месяца, наблюдения Петрова показались Эренбургу ошибочными. Между тем слова Петрова об усталости немцев подтверждаются свидетельствами иностранных, прежде всего американских журналистов, которые еще работали в Берлине, Мюнхене и других городах. Гитлер вел свой народ на гибель, народ дисциплинированно и покорно шел за своим вождем и за кучкой таких же, как Гитлер, фанатиков-нацистов. Но сами немцы в большинстве своем хотели работать, развлекаться, путешествовать, любить, рожать детей. Театры заполняли толпы зрителей: в отличие от кинематографа, пропитанного нацистской пропагандой, театральное искусство помогало хотя бы на пару часов забыть о войне[1544].

“Мне так надоела эта дурацкая война”[1545], – пишет Бриджет, жена графа Хьюго фон Бернсдорфа. “Хоть бы скорее кончилась эта война! Вам-то хорошо: вы иностранец. А вот нам…”[1546] – говорит немецкая горничная Евгению Петрову.

Но Германия уже перебрасывала войска на восток, в Восточную Пруссию и земли генерал-губернаторства, созданного Гитлером на месте разгромленной Польши. И тут случилась заминка.

25 марта премьер-министр Югославии Драгиша Цветкович подписал с Германией соглашение – пакт. Югославия присоединилась к союзу Германии, Италии и Японии. На другой день в Белграде начались манифестации. Сербы вышли под лозунгом: “Боле рат, него пакт” (“Лучше война, чем пакт”), 27 марта группа офицеров во главе с генералом Симовичем свергла правительство, Югославия установила дипломатические отношения с СССР, в начале апреля даже успела подписать с Советским Союзом договор о дружбе и ненападении. Сталин (устно) обещал поставить новым союзникам оружие. Но Гитлер действовал быстрее. Войска, которые направлялись на восток, он повернул на юг, на Балканы. 6 апреля Германия, Италия, Венгрия, Болгария вторглись в Югославию. Уже к 17 апреля эта страна впервые исчезла с карты Европы. Ее земли поделили между собой Италия, Венгрия, Болгария и только что провозглашенная независимая Хорватия. Немцы ушли дальше на юг добивать союзную англичанам Грецию.

Начало войны против Советского Союза задержалось на несколько недель.