Петров и Мунблит написали еще один сценарий – “Беспокойный человек”. На этот раз не музыкальный, а сатирический. Но фильма по нему так и не снимут. Сценарий напечатают в журнале “Новый мир” через пятнадцать лет после гибели Петрова. В редакционном предисловии сказано, что съемкам фильма помешала война. Возможно, и так. Но в предвоенном Советском Союзе жанр сатиры в упадке. Беззлобный и беззубый юмор, как у Валентина Катаева в “Дне отдыха”, возможен. Не возбраняется высмеивать бюрократов вроде товарища Бывалова из фильма Александрова “Волга-Волга”. Но и здесь сатирик ходит по лезвию бритвы: чуть оступился, и скажут, что очерняешь советскую действительность. Книги Ильфа и Петрова продолжали печатать, но сами Ильф и Петров отошли от сатиры еще в середине тридцатых. А вернуться теперь к этому жанру было и трудно, и небезопасно. И вместо рассказов и фельетонов Петров пишет очерки и статьи, продолжает заниматься драматургией, причем обращается к заграничной жизни.
В 1939-м Петров сочинил пьесу “Остров мира”. Английский бизнесмен Джозеф Джекобс – убежденный пацифист. Он в ужасе от текущих событий. Радио беспрестанно передает сообщения, и все – о грядущей войне. Изобретена новая бомба. Изобретен новый смертоносный газ. В Англии военные маневры. В США построен новый бомбардировщик. Япония уже давно бомбит китайские города, много жертв. И мистер Джекобс решается бежать от неизбежной войны. Вместе с близкими он перебирается на далекий остров посреди Тихого океана. Это и есть остров мира. Он никому не принадлежит. Там живут миролюбивые туземцы, с ними легко договориться.
Однако скоро на острове находят нефть. Теперь в борьбу за остров вступают Британия, Америка и Япония. И вот пацифист Джекобс берет в руки винтовку, вооружает близких, отражает атаки японцев. В бухте швартуется британский военный корабль и высаживает десант морской пехоты. Бывшие пацифисты счастливы – их не бросили, Англия пришла на помощь. Друг мистера Джекобса полковник Эллис А. Гудман жмет ему руку со словами: “Видите, Джозеф, я был прав. Мы не можем уйти от войны, а если мы уходим, мы уносим ее с собой потому, что хотим мы этого или не хотим, а она заключена в нас самих”.[1276]
Смысл вроде бы в том, что война неизбежна в капиталистическом обществе. Именно так и должны были понимать пьесу в советские годы. Но последние слова можно трактовать и гораздо шире. Человек по своей природе не только созидатель и творец, но и разрушитель, а потому война действительно заключена в нас самих, как это говорит герой Евгения Петрова.
В июле 1962-го Корней Чуковский вспомнил свой давний, 1939 года, разговор с Евгением Петровым. “Что мне делать? – простодушно сетовал Петров. – Я начал роман против немцев – и уже много написал, а теперь мой роман погорел: требуют, чтобы я восхвалял гитлеризм – нет, не гитлеризм, а германскую доблесть и величие германской культуры…”[1277]
Разговор был явно после сообщения о советско-германском договоре 23 августа 1939 года, который называют пактом Молотова – Риббентропа, и в 1939-м Чуковский не решился его записать в дневник. Двадцать три года спустя даже Чуковский, с его прекрасной памятью, мог что-то подзабыть, перепутать, но суть передал верно.
В бумагах Евгения Петрова сохранились черновики к роману “Путешествие в страну коммунизма”, над которым он работал в 1938–1939-м. Несколько глав, план романа и отдельные наброски напечатаны в 1965 году в 74-м томе “Литературного наследства”.
Собственно, антинемецкого содержания в романе нет, есть антифашистское. Но мы не знаем, все ли главы, написанные Петровым, дошли до нас.
Действие происходит в недалеком будущем, в 1962 году, после страшной мировой войны. Советский Союз проводит мудрую и миролюбивую внешнюю политику, а потому не вовлечен в эту войну. На западной границе Советского Союза возвели столь мощные укрепления, что Гитлер просто не решился напасть на СССР и направил основной удар на запад. Германская армия высадилась в Мексике и начала наступление на США. В Атлантике произошла грандиозная, небывалая в истории битва флотов, в которой одних только матросов погибло больше миллиона. Это сражение называется в романе “битвой при Гольфштреме” (Гольфстриме). Вероятно, Петров вспоминал Ильфа, который увлекался историей морских сражений и особенно любил читать про Ютландский бой – крупнейшую в истории Первой мировой морскую битву между германским Флотом открытого моря и британским флотом. Но по сравнению с битвой при Гольштреме Ютландский бой – мелкая стычка. Американцы победили на суше и на море, но страна надорвалась. Не найти американской семьи, в которой нет погибших. Война – главная тема для разговоров и травма американцев:
“… Безумная война! Сумасшедшая война!
Итак, разговор снова шел о войне. Положительно, мы, американцы, ни о чем другом не могли говорить. Мы носили с собой тему войны, как раненый таскает свой костыль. Неужели наше несчастное поколение обречено жить войной до конца своей жизни?”[1278] – восклицает главный герой романа Юджин Питерс, американский журналист. Русские смотрят на несчастных американцев с удивлением и сочувствием.
В Советской России построен коммунизм. Больше всего этот коммунизм напоминает… Америку. Пограничная станция Негорелое в тридцатые годы представляла собой “деревянное, серое, местами почерневшее село”. Теперь же она застроена деревянными и каменными разноцветными домами, ресторанами, кафе, аптеками, “автомобильными магазинами” (то есть автосалонами), “в витринах которых были выставлены машины и запасные части”.[1279] Как замечает герой-американец, “всё это очень напоминало комфортабельную жилую часть маленького американского города”. Пригородные поезда оборудованы “вертящимися кожаными креслами”, как в американских пульмановских вагонах. Всё как в Америке, только лучше. “Гуляя по Москве, я всё время вспоминал Америку, добрую довоенную Америку”[1280], – признаётся герой.
В коммунистической России отменили деньги. Любые товары бесплатны и доступны. В Америке товар доставляли в магазин в течение суток, здесь – в течение часа. Сервис подняли на необычайную высоту. Не удивительно, ведь теперь в стране существуют специализированные “университеты обслуживания”. Электричество повсюду облегчает жизнь человека, как в электрическом домике мистера Рипли, о каком Ильф и Петров рассказывали еще в “Одноэтажной Америке”.
Рабочий день в стране всего четыре часа, но трудятся крайне интенсивно. У граждан два отпуска: полтора месяца летом и полтора зимой. Жители коммунистической страны любят много путешествовать, совсем как американцы. Они всюду чувствуют себя как дома. Поезда в стране ультраскоростные: от западной границы до Магадана можно доехать за двое с половиной суток. Отделка купе напоминает отделку кают трансатлантических пароходов, на которых путешествовали Ильф и Петров, но рациональнее, без малохудожественных излишеств. Классов обслуживания нет. У каждого пассажира собственное купе с душем и туалетом.
В стране только что закончилась “пятилетка комфорта и началась пятилетка роскоши”.[1281] И снова за образец Петров берет Соединенные Штаты: “После Европы Советский Союз выглядел таким спокойным, чистым и процветающим, какой, наверно, казалась Америка русским эмигрантам, бежавшим туда от Гражданской войны и разрухи”.[1282]
Только примитивного американского кинематографа больше нет. Кино осталось почти исключительно “научное”, то есть, видимо, научно-популярное, документальное. Зато в школах проходят уроки музыки и поэзии, учат мифологию и древние языки, знают современные иностранные. Коммунистическое общество воспитывает нового человека. Почти исчезла преступность, редкостью стали психические болезни. Тюрем, конечно, нет. Но за серьезные преступления могут выгнать из партии и даже выдворить из Советского Союза. Это наказание столь страшное, что им наказывают только убийц. А убийства бывают разве что из ревности, и то нечасто.
В новых условиях изменилась даже внешность людей: “Исчезло то, что называлось простонародностью. Все были интеллигентами. Гигантские духовные силы, дремавшие в народе, проснулись. Массовый спорт через десяток поколений сделал людей красивыми. Классы исчезли. Осталась интеллигенция”.[1283]
Утопия Евгения Петрова устарела еще до того, как была закончена. Его Советский Союз процветает, но не расширяет границ. Негорелое остается самой западной пограничной станцией, в то время как уже 17 сентября 1939 года Красная армия перейдет границу разгромленной немцами Польши и дойдет до Львова, Брест-Литовска, Белостока и Гродно. В этом походе примут участие и братья Катаевы.
После смерти Ильфа Евгений Петров работал много, но его литературная карьера неуклонно шла к концу. Возможно, виновато было время, которое лишило писателя свободы творчества. Вспомним: сам Петров говорил, что в искусстве, как в любви, нельзя быть осторожным. Но как же не быть осторожным в 1937–1941-м?
Ильф и Петров были великими писателями только вместе. Только вместе они стали классиками русской литературы. Петров, умный, склонный к рефлексии и никогда не страдавший звездной болезнью, не мог этого не понимать. Своеобразным завершением его литературной карьеры стало четырехтомное иллюстрированное собрание сочинений Ильфа и Петрова, которое вышло в издательстве “Советский писатель” в 1938–1939 годах. Том первый – “Двенадцать стульев”, второй – “Золотой теленок”, третий – рассказы и фельетоны, четвертый – “Одноэтажная Америка”. Иллюстрировал книги известный художник-карикатурист Константин Ротов.
И если не с 1937-го, то уж точно с 1938-го Петров будто возвращается в свою долитературную молодость: начинает делать карьеру административную, пробивается в начальство.
Литературная жизнь брата Евгения шла к концу. Литературная жизнь брата Валентина только начиналась.