Зима сменяется весной, дни становятся длиннее, близится наша поездка в Уитби, и моей матушкой неожиданно овладевает лихорадочная жажда деятельности. В марте она вдруг решает заменить все шторы в нашем лондонском доме, с утра до вечера ходит по мануфактурным лавкам и наконец останавливает выбор на густо-зеленой парче, которая всего на полтона темнее ткани наших нынешних занавесей. В апреле она бросает целую армию слуг на натирку всех поверхностей, починку сломанных часов и покосившихся дверок в шкафах, велит выкорчевать все деревья в саду, чтобы уложить аккуратные каменные дорожки и расставить ненужные статуи.

«Что на тебя нашло, мамочка?» – то и дело недоумеваю я, на что она отвечает: «Хочу привести все твое наследство в порядок, милая». А когда я говорю, что до моего вступления в наследство еще много лет, она лишь ласково треплет меня по щеке и вновь с головой погружается в хлопоты, а я невольно задумываюсь, не заразна ли моя одержимость смертью. Возможно, дыша воздухом, я выдыхаю мечту о смерти напополам со страхом, и мама наглоталась этой смеси. Иного объяснения столь внезапному и болезненному стремлению уладить дела я не вижу.

В начале мая, за неделю до отъезда в Уитби, перед ужином она стучит в дверь моей спальни, чего не делает почти никогда, ибо, по негласному договору между двумя взрослыми женщинами, живущими в одном доме, мы с ней не нарушаем уединения друг друга в личных покоях. Я сижу перед раскрытым окном, дышу весенним воздухом и мечтаю в лучах заходящего солнца, любуясь многочисленными букетами, которыми заставлен мой комод и которые источают сладкий аромат.

– У тебя тут просто цветочная лавка. – Мама вытаскивает парочку увядших цветков из вазы с белоснежными розами. Удивительно, как твои мужчины еще не разорились, скупая для тебя все цветы в Лондоне.

– Они не мои, мама, – смеюсь я, хотя слова вызывают у меня приятное возбуждение: мои мужчины, моя собственность.

– Что ж, надеюсь на скорые перемены. – Мама выносит сухие цветы в коридор и оставляет их на столике – позже прислуга уберет, – затем возвращается в комнату. – Одному из них надоест ухаживать и он заключит официальную сделку, сделав тебе предложение.

– Мама, я не торговый контракт, – возражаю я. – Тебе прекрасно известно, что сердечные дела требуют взвешенности, такта и времени.

Она усаживается подле моего туалетного столика лицом ко мне.

– Время? А много ли его отпущено каждому из нас?

Я обвожу взглядом морщинки вокруг ее рта, голубые глаза, гладкие пепельные волосы.

– Что за мрачные мысли посещают тебя в последнее время? – спрашиваю я, за шутливым тоном маскируя тревогу. – С чего вдруг, скажи на милость, тебе срочно понадобилось выдать меня замуж и оделить наследством?

– Это вовсе не мрачные мысли, – отмахивается мама. – Ты знаешь, как меня раздражают нерешенные вопросы. Я люблю, чтобы все задачи были выполнены, дела улажены, соглашения достигнуты и так далее. Чем скорее ты выйдешь за Артура и заведешь дюжину детишек, тем скорее я обрету покой и буду наслаждаться старостью, зная, что свой материнский долг я исполнила.

– Просто не верится, что ты когда-нибудь состаришься. – Я опускаю взгляд на собственные руки – бледные, тонкие, ногти матово поблескивают, как морские раковины. – Мама, ты уверена, что я стану женой Артура?

Она со смехом обводит рукой цветочные букеты.

– Не все цветы от него, только камелии. Красные розы прислал доктор Джек Сьюворд, а белые – Квинси Моррис, в знак капитуляции в битве умов между нами. – Я удовлетворенно гляжу на белоснежные бутоны и вспоминаю записки, которыми мы с красавчиком-ковбоем обменивались в последние месяцы. Наши послания абсолютно невинны, но смысл, скрытый между строк… к счастью, флористам его не понять, ведь они бы пришли в ужас, узнав, что добродетельная мисс Люси Вестенра так открыто выражает свои чувства постороннему джентльмену.

– Люси, рано или поздно тебе придется выбрать одного мужчину. Полагаю, мы обе знаем, кто это будет, – снисходительно говорит мама. – В сентябре тебе исполнится двадцать, пора устроить свою судьбу.

– Мине уже двадцать четыре, и она не замужем.

– Только потому, что мистер Харкер усердно трудится, зарабатывает деньги, чтобы было на что содержать жену, – резонно замечает мама. – Он ведь помощник адвоката. У твоих женихов положение не в пример лучше, им не нужно ждать, чтобы иметь возможность о тебе позаботиться.

Я откидываюсь на пухлую атласную подушку и с томным удовольствием изучаю в зеркале позади мама свое отражение.

– Ну, раз ты настаиваешь на моем немедленном замужестве, – лукаво говорю я, – то до отъезда в Уитби я сделаю одному из них предложение. Пожалуйста, попроси Гарриет разложить на полу в гостиной подушки, чтобы я не ушиблась, когда буду вставать на одно колено.

Мама смеется и качает головой:

– Любишь ты у меня выдумывать.

– Не более чем ты, дражайшая матушка. Сама знаешь, я бы легко сделала предложение, но общество запрещает подобные вещи, поэтому я вынуждена ждать, пока кто-нибудь из моих ухажеров не наберется храбрости открыть рот. И если ты упорно возлагаешь надежды на Артура, боюсь, ждать придется не один год.

– Не один год!

– Все детство и юность он не смел и глаз на меня поднять, так что к тому времени, когда он соберется с духом для матримониального предложения, я уже войду в твой возраст.

– Я – не одна из твоих влюбленных поклонников, мисс Острый язычок, – мама с притворной строгостью грозит мне пальцем. – Не нужно подначивать меня, как ты подначивать их. Ждать годы, чтобы предложить тебе руку и сердце, ну уж нет! Держу пари, Артур сделает это еще до нашего отъезда. На прошлой неделе у Маршаллов я видела, как он наблюдал за твоей беседой с доктором Сьювордом и мистером Моррисом.

Вне себя от восторга, я хватаюсь за грудь.

– Он позеленел от ревности, да?

– Как первый весенний горошек, который кухарка сегодня подаст на ужин, – подтверждает мама, и мы обе покатываемся со смеху.

– Милая моя шутница, – с любовью произношу я.

– Кстати, об ужине. Я пригласила к нам доктора Сьюворда, и он приведет с собой друга-иностранца, тоже врача.

– Зачем приглашать доктора Сьюворда, если у тебя в фаворе Артур? – Я встревоженно отрываю голову от подушки. – И к чему сразу два врача за столом? Мы опять возвращаемся к твоим мрачным мыслям и причине, по которой ты спешишь подготовить гнездышко для моей жизни без тебя?

Мама хмурится и принимается разглаживать невидимые складки на юбке.

– Как ты знаешь, папа с большим теплом относился к доктору Сьюворду, и, по моему мнению, такую дружбу важно поддерживать. Я встретила молодого джентльмена в городе и решила, что было бы славно пригласить его к нам, учитывая, как часто у нас бывают Артур и мистер Моррис. Когда он сообщил, что у него гостит друг, мне показалось уместным пригласить их обоих. Обуздай свое богатое воображение и одевайся, – прибавляет она, вставая.

– Но что, если этим приглашением ты собственноручно лишишь Артура шансов на успех? – поддразниваю я. – Предположим, доктор Сьюворд или его приятель, иностранный врач, если он холост, делает мне предложение, против которого я не могу устоять и немедленно принимаю. Что тогда?

– Я буду только рада, это намного лучше, чем еще сто лет дожидаться, пока созреет Артур, – в той же манере отвечает мама, выходит и затворяет за собой дверь.

С улыбкой покачав головой, я иду одеваться. Веселый характер достался мне именно от мама, и я даже представить не могу, что она состарится или… что ее не будет со мной.

В светской жизни Джек Сьюворд так же пунктуален, как в работе, поэтому, едва часы бьют восемь, мы с мама слышим, как парадная дверь открывается и две пары тяжелых мужских шагов приближаются по коридору к гостиной. Доктор Сьюворд входит первым и взглядом моментально отыскивает меня, хотя вначале здоровается с мама.

– Мисс Вестенра. – Он поворачивается ко мне с медленной, теплой улыбкой. – Позвольте представить вам и вашей матушке моего близкого друга, который стал для меня почти отцом. Доктор Абрахам Ван Хелсинг из Амстердама.

Фамилия голландская, однако ее носитель даже отдаленно не похож на голландца. Он на голову ниже доктора Сьюворда, но выше мама, худощавого телосложения. Когда он вежливо пожимает руки нам с мама, я чувствую силу и живость его пальцев. У него черные как смоль волосы, четко очерченный подбородок и узкие темные глаза по бокам приплюснутого носа. В отблесках каминного пламени его кожа выглядит даже более смуглой, чем у меня. Лет ему, кажется, около пятидесяти.

Мама сохраняет ровное, спокойное лицо, хотя в ее глазах стоит удивление. Она, как и я, ожидала увидеть пожилого седовласого европейца.

– Миссис Вестенра, мисс Люси, благодарю за любезное приглашение. Для меня большая честь познакомиться с вами после того, как Джек рассказывал о вас столько хорошего. – Доктор Ван Хелсинг протягивает мама прелестный букет желтых маргариток. – Голос у него глубокий, ровный и звучный, в безупречном английском произношении едва заметен намек на немецкий и голландский акценты.

Глаза мама радостно вспыхивают при виде столь безупречных манер.

– Добро пожаловать в наш дом. Друг доктора Сьюворда – наш друг. Пройдемте к столу. Уверена, вы устали и проголодались с дороги.

Доктор Ван Хелсинг галантно предлагает ей руку, и она ее принимает.

– Полагаю, это означает, что сегодня вечером вы вверены моим заботам, мисс Люси, – говорит доктор Сьюворд.

Его рука под моей ладонью теплая и крепкая, и я на миг позволяю себе представить, что он мой муж и мы находимся в нашем доме. Картина легко возникает в моем воображении, а когда я обращаю взор на Джека Сьюворда, то угадываю в его потемневших глазах те же мысли. У меня перехватывает дыхание, и я наконец осознаю мамину правоту: как бы я ни наслаждалась флиртом со всеми этими мужчинами, нашими переглядываниями, шутками и волнующими танцами, однажды мне придется выбрать одного из них. Осчастливить всех троих я не смогу.

– Ваша забота мне приятна, доктор Сьюворд. – Я слегка сжимаю его руку, пряча эмоции. – Как вам нынешняя погода?

– Погода просто великолепная. На прошлой неделе я провел незабываемый день на охоте вместе с друзьями.

– С мистером Моррисом?

Доктор Сьюворд бросает на меня быстрый взгляд:

– Да… а что?

– В поместье мистера Холмвуда?

– Вы правы, – подтверждает он с нервным смешком, и я прячу улыбку, видя явную надежду доктора сосредоточить мой интерес исключительно на его персоне. – Совершенно верно. А как прошла неделя у вас?

– Ничего интересного, если не считать приготовлений к поездке на летний отдых.

Вечер вовсе не холодный, и все же камин в столовой гудит от огня, наполняя комнату теплом и уютом. Мама садится во главе стола, элегантным жестом приглашая доктора Сьюворда и доктора Ван Хелсинга занять места по обе стороны от нее. Меня – к моему удивлению и огорчению Джека Сьюворда – она усаживает рядом с его старшим коллегой. Мужчины, должно быть, воспринимают это как проявление вежливости: дабы новый человек в доме чувствовал себя желанным гостем, хозяйка сажает его между собой и своей дочерью, однако лукавый огонек в глазах мама подсказывает мне, что она держит в уме наш недавний разговор.

«Не секрет, кого мама хочет заполучить в зятья», – думаю я, послушно садясь подле доктора Ван Хелсинга. Подозреваю, даже если Артур целый год будет тянуть с предложением, мама предпочтет дождаться его, как бы там она ни шутила наедине со мной. Я улыбаюсь, представляя, как будет выглядеть предложение Артура. Скорее всего, он просто задаст вопрос, коротко, сухо и формально, заложив руки за спину и задрав подбородок. Он не из тех влюбленных, что встают перед дамой сердца на одно колено, это скорее в духе доктора Сьюворда.

Пока подают суп, я смотрю через стол и ловлю на себе его внимательный взгляд: Джек Сьюворд будто бы знает, что я думаю о нем. Щеки мои розовеют, я опускаю глаза, он расплывается в широкой улыбке. Доктор Ван Хелсинг добродушно поглядывает то на меня, то на доктора Сьюворда, а я гадаю, много ли Джек успел рассказать ему обо мне.

– Сэр, как вы познакомились? – обращается мама к доктору Ван Хелсингу. – Доктор Сьюворд не посвящал нас в подробности. Ваша дружба началась в Англии? – Этим тактичным способом мама хочет узнать у доктора о его корнях. Кто-то другой мог бы спросить об этом грубо, в лоб, но элегантная манера мама вызывает у Ван Хелсинга понимающую улыбку.

– Мы познакомились больше десяти лет назад, в Германии. Я тогда был совсем молодым и неопытным профессором, – сообщает доктор Ван Хелсинг и с удовольствием вдыхает аромат ухи из сига, тарелку с которой ставит перед ним прислуга. – Джек был моим лучшим студентом и вечно досаждал мне вопросами, которые ставили меня в тупик.

– Вы чересчур скромничаете, – смеется доктор Сьюворд. – Не верю, что когда-то вы были молодым или неопытным! – Он поспешно поправляется: – То есть просто неопытным. Молодым-то, конечно, были, вы и сейчас молоды.

Доктор Ван Хелсинг и мама прыскают со смеху.

– Понимаю, понимаю, доктор Дерзость, – подтрунивает над младшим коллегой Ван Хелсинг, и от улыбки его серьезное лицо светлеет и озаряется радостью. Я смотрю на его руку – есть ли обручальное кольцо? – и вижу на пальце тонкий золотой ободок. – Вы обзываете меня стариком, в то время как я только-только вошел в пору расцвета.

Доктор Сьюворд улыбается во весь рот:

– Вы никогда не будете стариком, даже по прошествии многих лет.

– До того, как начать преподавать в Германии, я жил за границей. – Доктор Ван Хелсинг вновь поворачивается к мама. – Родился в китайском селении, матушка моя была простой прачкой. Случай свел ее с четой добросердечных голландцев. Он был врачом, изучал редкие местные болезни, и благодаря ему и его жене моя мать получила работу экономки, а я – образование. Они стали нам семьей, и мы были счастливы взять их фамилию. Мы жили в Амстердаме, а потом, разглядев во мне способности к медицине, мой приемный отец отправил меня учиться в лучшие школы Англии и Германии. Теперь я снова живу в Амстердаме, и роднее этого города для меня нет. Там же у меня неплохая скромная должность.

– Причем под неплохой скромной должностью имеется в виду руководство целым подразделением врачей, имеющих дело с редкими заболеваниями по всему миру, – добавляет доктор Сьюворд, и я благодарю его сияющим взглядом, тронутая столь искренней гордостью за друга. – Дамы, сам он, конечно, об этом умолчит, но перед вами признанный авторитет во многих областях, особенно в медицине.

– Весьма впечатляет, – говорит мама. – Доктор Ван Хелсинг, вам, должно быть, известны симптомы всех недугов? Например, болезней сердца?

– О, в этой сфере я уступаю моему юному другу, – скромно отвечает доктор. – В первую очередь я специализируюсь на заболеваниях крови, в которой можно обнаружить немало инфекций. Однако прошу меня извинить – это не самая подходящая тема для застольной беседы в обществе столь прекрасных дам.

– Мой отец не был связан с медициной, – улыбаюсь я, – но интересовался ею, и при его жизни за столом у нас часто обсуждались странные и жутковатые темы. Уверена, о камнях в желчном пузыре и легочных болезнях мне известно куда больше, чем положено знать молодой леди.

Доктор Ван Хелсинг расцветает:

– Мисс Вестенра, ваш ум и обаяние меня не удивляют, ибо я был наслышан о них еще до встречи с вами. – Он бросает многозначительный взгляд на доктора Сьюворда. Тот краснеет и сразу же заводит разговор с мама.

– Ах, какая у вас интересная жизнь, доктор Ван Хелсинг! – с грустью говорю я. – Везде побывали, все повидали.

– Да, мне очень повезло, – соглашается он. – Если бы Ван Хелсинги меня не усыновили, я бы и мечтать не мог о таких возможностях.

– Я страстно желаю объездить весь мир подобно вам, хотя, по всей вероятности, мне этого не суждено.

– Отчего же, шанс у вас есть. – Ван Хелсинг улыбается, вновь переводит взгляд на доктора Сьюворда, занятого беседой с мама, а после опять смотрит на меня. – Моя покойная жена Элеонора частенько говорила, что я стал для нее билетом в большой мир. Детей у нас не было, и я возил ее с собой на все лекции и конференции по медицине.

– Она тоже получила хорошее образование? – с удивлением и завистью спрашиваю я.

Доктор смеется.

– Она была заботливой женой, однако моя профессия ее не интересовала. Пока я читал лекции, она гуляла по новым местам, а то и попросту была рада провести день за книгой. – Тень печали смягчает черты его лица, придает ему своеобразную красоту.

– Нам не обязательно говорить о вашей супруге, если это причиняет вам боль, – вполголоса говорю я.

– Напротив, я всегда рад рассказать о ней, ведь такая возможность выдается редко, – говорит доктор Ван Хелсинг. Тем временем на стол подают основное блюдо: нежный ростбиф с гарниром из корнеплодов. – В действительности именно благодаря ей я начал интересоваться фольклором и суевериями, потому что в любой поездке она старалась как можно больше узнать о местных обычаях.

– Я тоже увлекаюсь фольклором, – признаюсь я. – В отцовской библиотеке я прочла все книги о традициях, связанных со смертью. – Едва эти слова слетают с моего языка, я жалею о своей несдержанности.

У доктора, однако, моя реплика вызывает не отвращение, а любопытство:

– Мисс Люси, вы – и вдруг изучаете смерть?

– Наша семья пережила большую утрату, и в поиске знаний я нашла утешение, – объясняю я. Ван Хелсинг одобрительно кивает, совсем как папа, и я продолжаю: – Мне интересно читать, как различные народы относятся к смерти и бессмертию, воспринимают ли то и другое как дар или проклятие.

– А вы что думаете?

Помедлив, я отвечаю:

– Сознание того, что после моей смерти любимые люди продолжат жить, а мир – вращаться как ни в чем не бывало, повергает меня в дрожь. Конечность нашего существования, сэр, – вот что я считаю истинным проклятием.

Доктор внимательно смотрит на меня, но, как бы искусна я ни была в угадывании чужих мыслей, его умный, пронзительный взгляд остается для меня непроницаем.

– Я понимаю ход ваших рассуждений. И все же впереди у вас еще много долгих и счастливых лет жизни, так что вам незачем тревожиться об этих вещах.

Я заставляю себя отреагировать легким, беспечным смехом:

– О, конечно. Это лишь размышления той, кому не спится. Или, точнее, лунатика. – Видя, что доктор заинтересовался, я прибавляю: – Наследственный недуг. Мой отец страдал снохождением, как и его отец, и его бабушка Вань.

– Необычное имя.

– Она была необычной женщиной. Во всяком случае, для английского высшего общества. – Взгляд доктора вслед за моим падает на кольцо с нефритом на моем пальце. – Она стала Ванессой еще до того, как ее нога ступила на землю Англии.

Доктор Ван Хелсинг понимающе кивает.

– Когда мои приемные родители взяли нас к себе в дом, матушка велела мне забыть родной язык. Некоторым из нас приходится идти на большие жертвы, верно? Отказаться от имени, языка, корней. Часть моих коллег до сих пор недоумевает, как я выбился в люди, хотя я отвернулся от своего наследия и трудился усерднее их всех.

– «Ты всегда обязана быть безупречной», – эхом повторяю я слова папа.

– Именно так, мисс Люси. – Серьезное лицо доктора Ван Хелсинга проясняется, когда мама своим вопросом вовлекает его в беседу с доктором Сьювордом, и вскоре все трое оживленно болтают.

У меня, однако, не идет из головы наш разговор, как и предположение доктора, что в мужья я возьму Джека. Меня вновь настигает мысль о скорой необходимости выбора. Если Артур и не наберется смелости предложить мне руку и сердце, то доктор Сьюворд и даже Квинси Моррис сделают это не колеблясь.

Я опять чувствую на себе взгляд доктора Сьюворда, но не поднимаю глаз, зная, что так мои длинные ресницы смотрятся эффектнее всего. Джек видит меня прекрасной и кроткой, тогда как в душе я негодую на Артура. Быть связанной с мужчиной – моя судьба, неизбежное зло. Даже доктор Ван Хелсинг, который с уважением меня выслушал, и тот считает, что путешествовать по миру я смогу только в том случае, если муж будет брать меня в поездки, как великодушно поступал он сам со своей женой.

Раз уж я неизбежно должна кому-то принадлежать, пускай это будет Артур, но решение принимать не мне, а он уже много месяцев не поднимает эту тему даже намеками. «Может быть, – с горечью размышляю я, – мне надо сказать „да“ другому, чтобы Артур понял, что дожидаться его вечно я не собираюсь». Но стоит мне подумать об этом, и сердце сжимается, ведь я знаю, что мое решение погрузит его в глубокую тоску, а после того, как я увидела его улыбку, я ни о чем другом и не мечтаю – пусть бы улыбался всегда. Из нас двоих я смелей и решительней, а его нужно просто немного подтолкнуть.

Я поднимаю руку и под взглядом доктора Сьюворда шепотом даю распоряжение прислуге. Сегодня я подведу Артура к решению, которое он должен принять.