На следующий день Людмила опоздала, не рассчитав время, и примчалась на вокзал в двадцать семь минут четвертого. Но оказалось, что сочинский скорый поезд опоздал еще больше. Почти полчаса, изнывая от жары, встречающие бродили по перрону и привычно поругивали порядки на транспорте. Наконец закаркал громкоговоритель, возвещая о прибытии долгожданного поезда – почему-то не на второй путь, как было объявлено раньше, а на пятый. Обгоняя других, Людмила спустилась вниз и побежала по прохладному подземному коридору. Когда она снова выбралась на поверхность, скорый уже вкатывался в вокзал.

Мимо нее, сотрясая перрон и медленно, словно усталый бегун, двигая стальными локтями, прогрохотал окутанный паром локомотив. Заслонив ладонью лицо от обдавшей ее волны горячих машинных запахов, Людмила всматривалась в плывущие навстречу, запыленные в долгом пути вагоны, из окон которых уже торчали цветы, головы и жестикулирующие руки. Началось шумное столпотворение; Людмила со страхом подумала, как ей разыскать Танюшу в толчее.

В этот момент мимо нее торжественно проплыл международный вагон, тускло отсвечивая золотом букв и широкими окнами, наглухо закрытыми в отличие от шумных – душа нараспашку – остальных вагонов состава. Увидев за пыльным зеркальным стеклом знакомую рожицу с озабоченно сморщенным носом, Людмила сначала не поверила своим глазам, но сомнения тотчас же рассеялись – Таня, тоже увидев ее, просияла и отчаянно замахала рукой.

Возле международного образовалось пустое место – какая-то девушка в очках, трое военных и Людмила, больше никого. Первым важно сошел некто в орденах и ромбах – трое на перроне вытянулись и взяли под козырек; потом, пересмеиваясь и гомоня, высыпала кучка иностранцев, человек пять. Девушка в очках, очевидно переводчица из «Интуриста», подошла к ним и заговорила на незнакомом языке. За иностранцами показался человек с толстым портфелем и, наконец, Таня – какая-то совсем не похожая на себя, очень стройная и очень длинноногая, в белом платье, по-модному узком и коротком. Было в ней и еще что-то незнакомое, но Людмила не успела определить, что именно, – прямо с подножки Таня бросилась ей на шею, торопливо поцеловала и зашептала трагически, делая большие глаза:

– Люсенька, я в кошмарном положении. У тебя есть какие-нибудь деньги?

– Деньги? – удивилась Людмила. – Не знаю, рублей пять… А что такое?

– Ой, я тебе сейчас все объясню, подожди…

Таня схватила деньги и вернулась к двери, из которой проводник уже выносил ее чемодан. «Не извольте беспокоиться, – говорил тот, – я вам сейчас найду носильщика…» – «Нет, нет, пожалуйста», – бормотала Таня, почти насильно отбирая у него чемодан. Проводник сдался, она сунула ему деньги и стала пожимать руку: «…Очень вас благодарю, правда… так обо мне заботились… очень приятно…» Кончив прощаться, она по-мальчишески поклонилась проводнику и, подхватив чемодан, с помощью Людмилы поволокла его к выходу.

– А где же Дядясаша?

– Его сейчас нет в городе, он приедет завтра или послезавтра. Слушай, ты сошла с ума – ездить в международных…

– Господи, что` я, виновата, если так получилось… Идем тогда, сдадим его на хранение. Я тебе все расскажу…

– Татьяна! – воскликнула вдруг Людмила, только сейчас заметив главное новшество в облике подруги. – Где твои косы?

– Ой, Люсенька, я их обрезала, правда… только ты не сердись. Так ведь лучше, правда?

Людмила выразительно пожала плечами. Они сдали чемодан, потом Таня долго причесывалась в туалетной комнате, поглядывая на себя то справа, то слева.

– …Это кошмар, ты понимаешь – не было никаких билетов, я два дня проторчала на городской станции… Наконец какой-то тип предложил мне достать, я дала деньги, и он на другой день приносит – в международный вагон… Ну ладно, я даже обрадовалась – все-таки интересно, ни разу не ездила в международных… ну и больше не поеду никогда в жизни! Не знаю уж, за кого этот проводник меня принял – или за интуристку, или за дочь наркома, не знаю… Он меня терзал всю дорогу – то принесет чаю, то букет цветов… и за все нужно платить, правда? Неудобно, ведь международный… кошмар! У меня в конце концов не осталось денег даже выпить фруктовой воды! Люсенька, как я выгляжу?

– Как на картинке, – улыбнулась Людмила.

– Правда?

Таня порозовела от удовольствия и, в свою очередь, выразила восхищение внешностью Людмилы, которая за лето «стала гораздо красивее и совсем взрослая».

– Ну ладно, это уже получается кукушка и петух. Идем, довольно тебе любоваться…

Выйдя из вокзала, Таня задумчиво сморщила нос, оглядывая залитую солнцем площадь.

– Значит, Дядисаши нет? – спросила она глубокомысленно.

– Нет, он собирался вернуться завтра.

– А мать-командирша есть?

– Мать-командирша есть, – улыбнулась Людмила.

– Хм… ох и достанется мне сейчас. Знаешь, поедем немножко позже. Вечером она добрее, когда не так жарко…

– За что же тебе достанется?

– Так… – ответила Таня уклончиво. – Ну, вот за косы… этого она мне никогда не простит.

Людмила сочувственно покачала головой:

– Да, Танюша, я тебе не завидую.

– Мне никак нельзя завидовать, – согласилась Таня. – У меня просто кошмарное положение, правда. Косы – это еще ничего… я там немножко тонула и забыла сказать Дядесаше, чтобы он не рассказывал. Если он рассказал матери-командирше, то…

– Он рассказал, это я знаю точно, – улыбнулась Людмила.

– Правда? О нет, я не еду. Я лучше пересижу до вечера у тебя, а потом приду жалкая и несчастная. Скажу, что у меня болит голова, – она разжалобится. А сейчас пойдем, мне страшно пить хочется… У тебя еще осталось что-нибудь?

Людмила пересчитала деньги:

– Осталось, хватит даже на мороженое. Хочешь мороженого?

– Угу…

Усевшись за столиком на веранде знакомого кафе, подружки заказали мороженое и, переглянувшись, рассмеялись как по команде.

– Почему ты смеешься?

– А ты почему?

– Я просто так.

– И я тоже.

– Неправда, ты на меня посмотрела особенным образом. Скажи-и-и, Люся…

– Я тобой любуюсь. Понимаешь?

– Ну конечно. Вечно ты издеваешься!

– Ничего я не издеваюсь. Знаешь, Танюша, ты очень загорела. И потом у тебя томные глаза, честное слово.

– Ничего подобного. У меня появились веснушки, несколько штук. Вот здесь на переносице, и еще немножко около глаз – видишь? Ровно одиннадцать штук, я считала.

– Это-то и забавно, – засмеялась Людмила. – Веснушки и томные глаза, вот так сочетание. Но тебе идет, честное слово!

– Если томные, то это от жары, – вздохнула Таня. – А платье?

– Очень хорошо… – Таня действительно очень хорошо выглядела в своем новом платье, гладком, с рукавами выше локтей и нагрудным карманом, из которого торчал платочек. – Это ты там шила?

– Да, мне посоветовали хорошую портниху. Я сшила это и еще костюм – тоже белый, летний, из такого же материала. Это вроде рогожки, да? Понимаешь, такой жакетик с широкими отворотами и большими накладными карманами – так сейчас шьют в мужских пиджаках – и плечи чуть-чуть на вате. А сзади вместо хлястика присобрано изнутри на резинке. В общем, такого спортивного вида, немного мужского.

– Тебе пойдет, – одобрила Людмила.

– Ты думаешь? Портниха тоже сказала. А прическа?

– Мне-то больше нравятся косы. Но вообще хорошо… Только, может быть, слишком коротко?

– Коротко? Нет, что ты, не думаю. Как тебе отдыхалось, Люсенька?

– Не очень. Я тебе расскажу потом – это долгая история. Кстати, спасибо за письма.

Таня покраснела.

– Люсенька, я…

– Я знаю, что «ты». За все время прислать одно письмо – это называется подруга, да? И еще с кляксой. У тебя совершенно нет стыда: мало того, что посадила кляксу, так еще пририсовала к ней лапки…

– Лапки – это чтобы ты не сердилась, – быстро сказала Таня. – Смотри, нам несут мороженое.

– Ты не изворачивайся, пожалуйста.

– Я не изворачиваюсь, Люсенька. Понимаешь… мне нужно было очень много тебе сказать, а в письме этого не скажешь. Поэтому я и не писала… А Сережа так мне и не написал, ни разу…

Людмила промолчала. Официантка поставила перед ними две запотевшие вазочки.

– Ешь, Танюша. А ты перед отъездом заходила на почту?

– Еще бы…

– Ну ничего. Мало ли почему люди не пишут…

– Ты уверена, что он получил адрес?

– Должен был получить. Ну, как ты себя в общем чувствовала все это время?

– Очень плохо…

– Ну ничего, – повторила Людмила. – Через четыре дня вы уже увидитесь.

– Нет, не только из-за этого… вообще. Из-за этого тоже, конечно. Но вообще все очень плохо…

– Что же именно, Танюша? Ты говоришь это таким тоном, будто с тобой стряслось что-нибудь страшное. А вид у тебя такой цветущий, что никак не скажешь…

– Что я могу поделать со своим видом? Не говори глупости, – сердито сказала Таня. – При чем тут мой дурацкий вид?.. Если бы меня вели на расстрел, он бы, наверное, все равно оставался таким же «цветущим»… Ну, давай уплетать, а то растает.

– Давай. Но ты все-таки расскажи, что это у тебя «все очень плохо»?

– Все, буквально все. Во-первых, Виген, по-моему, окончательно ко мне неравнодушен. Это очень приятно, да? Он был с Дядесашей до начала августа, потом уехал. Я просто не знаю – он буквально угадывал каждое мое желание. Один раз начали говорить про Кубачи, – знаешь, это такой аул, в Дагестане, что ли, он славится своими серебряными изделиями – ну, вроде нашего Палеха, старинное кустарное производство… кавказское серебро с чернью… Так вот, я сдуру и скажи, что мне очень нравятся кубачинские изделия! А он на следующий день дарит мне серебряный блокнотик – вот такой маленький, чуть побольше ладони, настоящий кубачи… переплет серебряный, весь в черной насечке, а внутри вставляются листки, их можно менять. И внутри на переплете – выгравированы мои инициалы. Я тебе завтра покажу, он у меня где-то в чемодане. Ну как это тебе нравится? Знаешь, как неприятно! За тобой ухаживают, а ты сама… ну, просто хорошо относишься, по-товарищески. И что я ему скажу?

– Да, это неприятно… а ты бы поговорила с Александром Семеновичем…

– Мне просто как-то стыдно даже говорить об этом, Люся! Я скажу, а Дядясаша вдруг начнет смеяться: откуда это ты взяла, скажет, что он в тебя влюбился? Может, это вообще так принято – оказывать девушке знаки внимания… Не знаю, меня это просто измучило. Хорошо еще, что он очень скромный человек и никогда не намекнул ни о чем, ни одним словом… И потом еще, там были два других лейтенанта – я тебе про них писала, – и мы как-то всегда бывали вместе. А когда вдруг останешься с Вигеном вдвоем, так я просто не знала куда деваться… хотя он держался совершенно спокойно. Просто иногда чувствуется, что ли…

Таня вздохнула и принялась скоблить ложечкой уже начавший обтаивать розовый шарик.

– Это, значит, первая причина твоего плохого настроения, – сказала Людмила.

Таня помотала головой. Проглотив мороженое, она возразила:

– Это вторая. Первую ты знаешь.

– Ну хорошо. А другие?

– Ой, их так много…

– Например?

– Лучше как-нибудь потом, – уклончиво ответила Таня. Людмиле показалось, что в ее глазах промелькнуло смущение.

– Татьяна, ты от меня что-то скрываешь.

– Нет, что ты… Знаешь, мне расхотелось мороженого, правда.

Таня отодвинула от себя вазочку, упорно избегая Людмилиного взгляда.

– Ну что ж, – сказала та. – Как хочешь. Теперь я, по крайней мере, буду знать, какая ты подруга. Тебя никто не просит откровенничать, но тогда люди молчат вообще и не делают многозначительных намеков!

Таня покраснела:

– Ну хорошо, я делала намеки… я ведь все равно собиралась тебе сказать, Люся! Просто я хотела немного потом, но… я дала слово, что расскажу тебе, так что все равно…

Она сделала паузу, словно не решаясь продолжать, и посмотрела на Людмилу с выражением почти испуганным:

– Понимаешь, Люся, я обнаружила страшную вещь. Я боюсь, что… что из меня получится совершенно развратная женщина, правда…

Людмила едва не выронила из пальцев ложечку.

– А повышенной температуры ты у себя не обнаружила? – спокойно спросила она через несколько секунд.

– У меня нет никакой температуры, и вообще ты совершенно напрасно относишься к этому так иронически! Если я это говорю, то у меня есть основания…

– Какие же это основания?

– Всякие! Всякие мысли…

– Слушай, Татьяна. Если ты решила рассказывать, то говори и не заставляй тянуть из тебя каждое слово!

– Люся, я тебе все расскажу, я дала слово. Ты вот сама увидишь, что это серьезно. Ты веришь, что я люблю Сережу?

– Верю.

– А что я не люблю Вигена – тоже веришь?

– Ну, допустим.

– Так вот, я тебе сейчас расскажу страшную вещь… подожди, я все-таки съем это мороженое. А в общем, оно уже растаяло… Ты понимаешь, Люся… мы там несколько раз бывали на танцплощадке – с Вигеном и этими двумя лейтенантами. Ты знаешь, я больше всего люблю вальс… Фокстрот мне никогда не нравился, он какой-то дурацкий…

Рассказывая, Таня уже дважды поправила волосы каким-то нервным жестом, который, по-видимому, уже вошел у нее в привычку и которого раньше Людмила никогда не замечала.

– …Ну и… я всегда танцевала вальс. А другим вальс не особенно нравился, и они раз начали протестовать, чтобы вальс больше не играли. Тогда оркестр стал играть западные танцы – фокстрот, румбу, танго…

Таня говорила теперь непривычно медленно, словно с трудом подыскивая слова, глядя куда-то мимо Людмилы.

– Я должна рассказать все – я себе дала слово, в наказание… В общем, мы танцевали танго – лейтенанты меня учили, я ведь раньше почти не умела. Я очень быстро его освоила, правда… А ты знаешь, когда танцуешь танго, то партнер держит тебя не так, как в вальсе… ну, гораздо ближе. И когда мы танцевали с Вигеном Сарояном… то я вдруг почувствовала, что мне очень хочется, чтобы он прижал меня к себе еще крепче… Люся, мне даже захотелось тогда, чтобы он меня поцеловал… ты понимаешь? Ведь я его не люблю, это… это так страшно унизительно! Я сразу ушла с танцев, сказала, что плохо себя чувствую… Мне было так стыдно – казалось, что мои мысли видны всем. Потом это не повторялось, я уже как-то сумела… ну, перебороть это, что ли. Но все равно – это было. Почему именно со мной? Люся, неужели у меня такая испорченная натура? Или что? Ведь с тобой никогда не было такого, ведь никогда?

Людмила долго молчала, обдумывая ответ.

– Знаешь, – сказала она наконец, – я думаю, что тебе этого совершенно не нужно пугаться… тут, по-моему, дело вовсе не в испорченности натуры, а в чем-то другом. Ведь ты же сразу это заметила, верно? И это тебя испугало. А если бы у тебя была испорченная натура, то ты отнеслась бы к этому иначе… Я так думаю.

– Ну хорошо, а книги? Когда уехал Дядясаша – Виген тоже вместе с ним уехал, – то я сняла комнатку у двух таких старушек. У них было много книг, целый шкаф. Больше стихи, старые, еще дореволюционные – ну, перед самой революцией. Я много их читала. Ты вот скажи, Люся, ты можешь управлять своими мыслями? Или своим… ну, воображением, что ли? Понимаешь, там были такие стихи… не то что неприличные, а просто – какие-то соблазнительные. Я потом не могла спать. Ну что это такое, Люся? Почему я такая развратница, ну скажи?

– Глупости! – оборвала ее Людмила. – А читать всякую гадость тебе не нужно было, это ясно. Погоди, теперь ты у меня ни одной книжки не прочтешь без моего ведома.

– Хорошо, Люсенька, я тебе даю честное слово…

– И все у тебя из головы выветрится сразу, не беспокойся. Ты никакая не развратница, а просто глупая, вот что…

– Ты думаешь? – с надеждой спросила Таня.

– Конечно!

Таня подперла кулачком щеку, печально глядя на Людмилу, которая с задумчивым видом рассматривала свои коричневые пальцы. Мороженое таяло в вазочках, превращаясь в бело-розовую жидкость.

– Орехи уже ничего? – грустно спросила Таня.

– Ничего, уже можно есть… немного еще терпкие.

– Сейчас придем к тебе – я полезу. Я за все лето не влезла ни на одно дерево, правда. А лето уже прошло… Слушай, Люся, а как же мы теперь будем заниматься – тоже шесть дней в неделю? И выходной по воскресеньям? Страшно неудобно как-то…

– Почему неудобно?

– Ну, раньше выходные дни были известны заранее – шестого, двенадцатого, восемнадцатого, а теперь заглядывай каждый раз в календарь. И потом, заниматься лишний день!

– Ах ты, лентяйка. Ты и в десятом классе собираешься бездельничать?

– Какое уж теперь безделье, с семидневной неделей… – Таня вздохнула. – Да, а лето уже кончилось. Люся, я просто не могу представить себе, что через четыре дня я его увижу…

– Слушай, Татьяна. Ты хорошо проанализировала свое чувство? Мы ведь договорились, что за лето ты это сделаешь.

– Ничего я не проанализировала… И ничего не хочу анализировать! Я просто хочу видеть его и быть с ним… если бы только я знала, что и он…

Таня не договорила и низко опустила голову, пряча лицо.

– Я тебя очень прошу, – встревоженно сказала Людмила. – Нечего демонстрировать свои переживания перед всеми…

– А я их вовсе не демонстрирую, – обиженно отозвалась Таня, по-детски – кулачком – утирая слезы. – У меня просто уже рефлекс, как у павловской собаки… плакать, когда подумаешь о Сереже. Никаких анализов я не делала, я только знаю, что сейчас я люблю его еще больше, чем тогда…

– Хорошо, идем. Об этом можно поговорить дома.

Они вышли из кафе, перешли на теневую сторону улицы. В своих белых сандалетках на полувысоком каблучке Таня была теперь заметно выше подруги. Людмила уже раза два заметила взгляды, которыми прохожие окидывали высокую загорелую девушку с короткой прической цвета начищенной красной меди.

– Танюша, – сказала она, – тебе не кажется, что у тебя платье переужено?

Таня посмотрела на нее рассеянно:

– Что? А, платье… да, оно немного неудобное, мне трудно было войти в вагон по ступенькам. Не знаю, она сказала, что так носят. Я попрошу Сарру Иосифовну немножко расширить юбку… Ты знаешь, о чем я сейчас думала, Люся?

– Нет, не знаю.

– Я сейчас смотрю на эту улицу, и она какая-то совсем не такая, как была раньше. Или я не такая, не знаю. У меня впечатление, что все сейчас меняется, что нет ничего-ничего определенного… У тебя нет такого чувства?

– Не знаю, Танюша… пожалуй, нет.

– А у меня есть. Понимаешь – всё… как будто все чего-то ждут. Я заметила еще в Сочи… так, из всяких разговоров. Как будто что-то должно случиться… А может быть, это просто потому, что я сама жду? Ты понимаешь, Люся, это как если бы ты шла до сих пор по ровной улице… по такой знакомой, где ты знаешь каждую витрину, каждый дом… а теперь у тебя впереди перекресток – и ты совершенно не знаешь, что за ним будет, куда ты повернешь, что окажется на твоем новом пути… это какое-то очень странное чувство, правда.

– Ну… – Людмила пожала плечами. – Всегда, каждый день случается что-то новое…

– Да нет же, я говорю совсем про другое! Что-то совершенно новое, понимаешь? Такое, чего до сих пор не было…

– Это у тебя предчувствие, – улыбнулась Людмила.

– Да, но чего?

– Может быть, любви?

Таня посмотрела на нее очень серьезно и опять поправила волосы своим новым жестом.

– Не знаю, Люся… может быть. Но это не только у меня. Я говорю про то, что сейчас чувствуется в воздухе. Дядясаша встретил там одного своего старого друга – летчика, он получил какой-то испанский орден за Барселону… Мы часто бывали вместе. Один раз он что-то сказал насчет будущего отпуска, а Дядясаша так задумался и говорит: «Да, что еще с нами будет к тому времени…» Ты понимаешь, меня это прямо поразило, – значит, он чувствует то же самое!

– Почему же, так вообще часто говорят. Человека приглашают в гости, а он отвечает: «Спасибо, приду, если буду жив».

– Нет, Люся! Дядясаша сказал это совсем по-другому. В общем, я не знаю… это очень трудно передать. Как будто все меняется и должно измениться еще больше, как будто мы все подходим к незнакомому перекрестку…