Жрец в городском парке. – Три этапа российского родноверия. – У истоков. – «Велесова книга» и ее последствия. – Удар русских богов. – Общины, обращения, манифесты. – Язычество у ближайших соседей. – Славянская поп-культура. – На переломе: язычество как досуг.

На севере Санкт-Петербурга есть особое место – явно энергетическое, как сказали бы те, кто имеет хотя бы отдаленное представление о так называемых местах силы: прямо посреди городской застройки сохранился на взгорке небольшой участок карельского соснового бора. Под сенью деревьев раскинулась просторная поляна, у края которой установлен православный поклонный крест. Буквально в нескольких шагах от креста виднеется вкопанный (или вросший) в землю довольно крупный камень. Если оглядеться по сторонам, станет понятно, что камней тут больше – как минимум пять; к тому же в их расположении просматривается, пусть не сразу, геометрический узор.

На этой поляне регулярно появляются какие-то странные люди. Нет, в их облике нет ничего подозрительного – обычные горожане, но они зачем-то ходят кругами среди камней, машут то кувалдой, то серпом, а то и коротким мечом и громко произносят непонятные слова… Меч втыкается в землю возле одного из камней, вызывает неподдельное любопытство проходящих мимо детишек, да и взрослые поглядывают на происходящее кто с интересом, а кто и с некоторой опаской. Между тем хождение по кругу продолжается, один из странных посетителей поляны вскидывает к небу обе руки, что-то восклицает, потом кладет к подножию камня – теперь уже понятно, что этот камень находится в центре незримого геометрического узора, – переломленную булку…

Все действие (или представление, как наверняка считает часть прохожих) длится около получаса. Наконец меч извлекают из земли, собирают остальные обрядовые предметы – если понаблюдал хотя бы пару минут, становится ясно, что здесь отправляется или разыгрывается какой-то обряд, – и складывают в сумку. Тот, кто недавно воздевал руки к небу, относит весь скарб в припаркованную неподалеку машину, и участники церемонии расходятся.

Если не обращать внимания на хлеб, лежащий у центрального камня, никто и не догадается, что будто бы случайный каменный узор на взгорке под соснами – на самом деле языческое капище, где проводятся родноверские обряды.

Как и многие другие капища в общественном доступе – например, в московских парках «Лосиный остров» и Битца, – петербургская площадка используется сразу несколькими родноверскими общинами. Кто-то приходит сюда и проводит обряд в дни языческих праздников (скажем, в тот же Велесов день), а кто-то совершает священнодействие еженедельно.

Местные жители настолько к этому привыкли, что уже ничему не удивляются, зато человек со стороны однозначно теряется. Некоторые случайные зрители дожидаются конца церемонии и начинают расспрашивать, а руководители обрядов – волхвы и жрецы – доброжелательно и обстоятельно отвечают. В ответах совсем не ощущается проповеднического пыла, никто не старается обратить зевак в «истинную веру»: люди просто рассказывают о своем духовном опыте.

Конечно, эта идиллическая картина нарушается порой внешними вмешательствами, вплоть до вызова полиции, которую просят «разобраться с непотребствами» (формулировка одного родновера), но в целом языческое славление родных богов, да еще в городской черте, воспринимается сегодня гораздо спокойнее, чем полтора или два десятка лет назад, когда славянское новое язычество вызывало подобие моральной паники. За минувшие годы изменилось многое – и отношение российского общества к современному язычеству, и идеология языческого движения, и поведение самих язычников.

Давайте вспомним, с чего все начиналось, и попробуем проследить в общих чертах историю становления нового славянского родноверия.

В нынешнем отечественном религиоведении принято вести отсчет истории «славянского неоязычества» с 1980-х годов, когда в позднем СССР стали появляться первые язычники-одиночки и когда начали складываться первые общины.

Если понимать смысл выражения «современное язычество» предельно узко («здесь и сейчас»), такая точка зрения выглядит оправданной. Однако при подобном подходе не удается отделаться от ощущения, что славянское родноверие появилось «вдруг» и словно из ниоткуда: раз – и оно возникло, будто по щелчку пальцев. Если же расширить границы современности до первой половины XIX века, когда и зарождалась, собственно, та общероссийская культура, в которой мы во многом живем по сей день, то не замедлит выясниться, что дело обстоит несколько иначе.

Едва в русской культуре наметился интерес к «славянским древностям» (или, можно сказать, сформировался спрос на эти древности) – в качестве условной «рубежной» даты уместно выбрать 1830-е годы, когда уже получили широкую известность «Слово о полку Игореве» и сборник Кирши Данилова с первой подборкой былин, а также сказочные повести Михаила Чулкова и Василия Левшина заодно с ранними сборниками народных сказок, – увлечение «древностями» естественным образом привело и к разысканиям, как писал виднейший отечественный этнограф Александр Афанасьев, «в области древнейшей славянской религии».

Именно тогда о русском и славянском язычестве впервые заговорили за пределами церковных и семинарских стен, именно тогда отдельные эксцентричные личности, вроде Зориана Доленги-Ходаковского, стали объявлять себя язычниками, именно тогда проступили зачатки того социального явления, которое в наши дни обозначается как «современное славянское язычество» (или родноверие). Поэтому уместно, думается, удлинить историю русского/славянского родноверия, которая тем самым получит достаточно четкое разделение на три периода – исходный (бóльшая часть XIX века и начало века XX), период возрождения (со второй половины XX века до середины 2000-х годов) и по-настоящему современный (с середины 2000-х годов).

Эти хронологические рамки вполне соответствуют, на наш взгляд, тем содержательным изменениям, которые происходили в славянском родноверии и которые привели его к сегодняшнему положению в обществе.