Вот уже долгое время я сижу в одиночестве. Ничего страшного, я не против. Хотя у меня много недостатков, нетерпеливость в их число не входит. Я умею ждать.

Не знаю, куда меня отвели. С тех пор как умерла Мише, время слилось воедино. Я не помню, что делал после того, как меня оттащили от ее трупа. Я не помню, что боги говорили мне и друг другу.

Но я ясно помню, как меч Шикет пронзил Мише сердце. Вижу эту картину очень ярко. Все время об этом думаю.

Члены Белого пантеона оказались не в силах разобраться, что кто я такой и что собой представляю. Я и сам не очень это понимаю, а потому не могу винить богов за то, что они никак не решат, как же со мной поступить. Пока что меня заковали в цепи и оставили в темной комнате. Я всегда неуютно чувствовал себя среди живых. Но сейчас еще более, чем когда-либо, отделен от своей смертной сущности. Я не чувствую голода, не испытываю даже тяги к крови. Я не сплю. Какая-то часть меня так и не вернулась обратно, когда Мише вытащила меня из ритуального круга, и теперь на место этой части встало что-то другое.

Я жду.

Боги иногда навещают меня – видимо, в попытках понять, какую часть Аларуса я сохраняю в себе. Пожалуй, их гораздо меньше заботит моя сила, нежели воспоминания. Айкс выманила Аларуса в засаду; Зрана выковала клинок, которым его убили; Витарус разбросал части его тела. Они наблюдают за мной настороженными взглядами, словно я змея, которая может в любой момент укусить, – гадают, правда ли я преданный ими брат в ином обличье, готовый наказать их за совершенные злодеяния.

Возможно, мне досталась сила Аларуса и, возможно, у меня в жилах и впрямь есть капля его крови, но я не унаследовал его воспоминания.

Тем не менее пусть беспокоятся.

Потому что, хотя я и не помню, как боги из Белого пантеона предали Аларуса, я прекрасно помню, как они выглядели, когда стояли над истерзанным телом Мише.

Я помню, как выглядела она сама, когда загорелась в руках бога солнца, которого когда-то любила больше всех на свете.

Я помню, как бог жизненной силы отшвырнул Мише, словно раненое животное.

Я помню, как богиня справедливости позволила свершиться ужасной несправедливости, которую представляла собой ее смерть.

Я помню все и гораздо больше ненавижу Белый пантеон за это, чем за какое-то там предательство двухтысячелетней давности. Смерть одной-единственной женщины, женщины, которая была лучше их всех, вместе взятых, и которая отдавала все, пока у нее не осталось ничего, – намного важнее остального.

Но я терпелив. И отличаюсь твердостью. У меня достаточно времени, чтобы подумать о Мише и о том, что я преподнесу ей, когда – не «если», а «когда» – снова найду ее.

Если бы я был богом солнца, то подарил бы Мише бесконечные рассветы и тепло очагов.

Если бы я был богом моря, то подарил бы ей прохладные дожди жаркими ночами и морские течения, которые бы всегда приносили ее домой.

Если бы я был богом жизненной силы, то подарил бы ей сладкие фрукты и весенние цветы.

Я подарил бы ей все что угодно, я подарил бы ей весь свет, ибо Мише это заслужила, – все то в смертном мире, что она любила, я преподнес бы ей целиком и без остатка.

Но я не бог. У меня есть только один-единственный подарок, который я могу положить к ногам Мише.

И поэтому я терпеливо жду.

Конец третьей книги