Человеку самому себя защищать – это как лекарю в горячке себе микстуру составлять.

В каноэ или в лесах Рольф постоянно ощущал свое превосходство над Ван Кортлендом, но зато уступал ему первенство в долгих разговорах у костра или в новой хижине, куда Куонеб заглядывал редко.

Наиболее любопытны были рассказы молодого адвоката о Древней Греции и современном Олбени. Ван Кортленд отдал немало сил и времени изучению древнегреческого языка, а потому, заметив неподдельный интерес Рольфа, увлеченно рассказывал ему о древних Афинах и содержание «Илиады», нередко принимаясь декламировать звучные гомеровские стихи. С некоторым удивлением Рольф, не понимавший ни слова, обнаружил, что слушает как завороженный. Потом он объяснял:

– Что-то есть в них настоящее. Так и слышишь, что вот люди идут в битву и творятся какие-то великие дела.

Олбени и местная политика также давали пищу для размышлений, а особенно жизнь в губернаторской резиденции с ее противоборствующими партиями и вечными интригами, как политическими, так и светскими. Рольфу все это представлялось ужасно смешным и нелепым. Возможно, потому, что Ван Кортленд нарочно многое выставлял в забавном свете.

Рольф вслух недоумевал, как могут взрослые и вроде бы разумные люди тратить время на такие вздорные пустяки и детские игры, какими он считал светские условности. Ван Кортленд улыбался его словам, но долгое время ничего не возражал.

В тот день, когда хижина адвоката была закончена, ее новоиспеченный владелец, подходя к дверям вместе с Рольфом, посторонился, пропуская его вперед.

– Чего вы остановились? Входите же! – с недоумением сказал Рольф.

– После вас, – услышал он учтивый ответ.

– Это зачем еще? Входите! – В голосе Рольфа смех мешался с досадой.

Ван Кортленд приподнял шляпу и вошел.

Прикрыв за собой дверь, Рольф повернулся и сказал:

– На днях вы говорили, что для всей этой чепухи есть свои причины. Так объяснили бы! А по-моему, никакого толку от таких ужимок быть не может. И не для того мы за независимость воевали, чтобы шляпы перед кем-нибудь снимать! Ну, в церкви – это я еще понимаю.

Ван Кортленд засмеялся:

– Поверьте, все светские манеры и обычаи когда-то родились из требований здравого смысла, но, за немногими исключениями, сохранились и после того, как причина их появления исчезла. Ну, как пуговицы на хлястике. Нашивали их для того, чтобы пристегивать к ним полы кафтана, когда надо было взяться за шпагу. На шпагах больше никто не дерется, и никто их не носит, но пуговицы остались. А снимать шляпу или не снимать – важно, что вы в это вкладываете. И если так принято в обществе, ничего унизительного тут для вас нет. Во времена странствующих рыцарей в любом чужаке видели возможного врага, да почти всегда он врагом и был. В доказательство мирных намерений поднимали правую руку так, чтобы все видели: оружия она не сжимает. Поднимали повыше, чтобы ее было видно на расстоянии полета стрелы, а затем в изъявление дружбы откидывали забрало. Разбой на больших дорогах не прекратился и после того, как рыцари перестали носить латы, а потому для той же цели служил тот же жест. Только теперь снимали шляпу. Тот, кто этого не делал, либо выражал презрение к встречному, либо таил враждебные замыслы, либо вел себя как грубиян и невежда. Вот почему во всех цивилизованных странах мужчины приподнимают шляпы в знак взаимного уважения и доверия.

– Да-а… Похоже на дело. Но вы-то почему приподняли шляпу, когда сейчас вошли в дверь передо мной?

– Потому что дом принадлежит мне и вы мой гость. Хозяин же обязан держаться с гостем обходительно и во всем уступать ему первое место. Раз я разрешил вам открыть передо мной дверь и тем самым как бы поставил вас на место моего слуги, то должен был выказать вам свое уважение.

– Хм! Значит, старик Силванн прав: судить надо с оглядкой, а не как заряженный капкан: чуть тронь – и захлопнется. Еще он говорил: чем дольше человек живет, тем меньше со своим суждением вперед лезет, а коли вещь какая долго живет, значит основа у нее добрая.