Коли дело идет о тебе, лучше пусть
за тебя говорит и хлопочет друг.
Приход весны в леса прелестен. Порой льют сильные дожди, переполняют русла ручьев и речек, вода разливается и съедает снег и лед. Но чаще лесные потоки вскрываются медленно, постепенно. Лишь очень редко лед взламывается и уносится разливом за какие-то часы.
Ледоход – это прерогатива больших рек. А в лесу снег тает понемногу, и лед, когда до него доходит очередь, тоже тихо истончается без эффектных спектаклей. Весна является в леса с набуханием почек, с длинными сережками на еще голых ветках, с гоготанием диких гусей, с карканьем ворон, которые возвращаются из южных краев и начинают отбивать у воронов, своих более крупных и более черных родичей, остатки зимней падали.
Прилетают и мелкие пташки, коротким щебетом возвещая весну, а бойкие синицы, смело остававшиеся зимовать на месте, теперь веселым хором утверждают, что уже давно ее ждали, но тут вступают дрозды и трупиалы, и их звонкие трели заставляют забывать непритязательные мелодии певцов поскромнее.
Стоит зиме немного отступить – и весна бросается в решительную атаку. Десять дней отсутствия Куонеба были днями решительных перемен. К их исходу зима была забыта – вокруг смеялась весна, а остатки зимних сугробов сохранились разве что в самых глубоких овражках.
Солнце в новое погожее утро засияло для Рольфа еще сильнее: снаружи донеслось короткое «хо!» Куонеба – и в хижину влетел обезумевший от радости Скукум. Хог, наоборот, помрачнел. Он уже настолько оправился, что, опираясь на костыли, кое-как бродил по хижине и возле нее, придирался и ворчал по всякому поводу и без повода, а также трижды в день уписывал полные тарелки всякой еды. Но едва появился Куонеб, как Хог весь съежился, примолк и присмирел. Не прошло и часа, как он снова принялся сулить Рольфу ружье и каноэ, лишь бы скорее добраться до своего семейства.
Все трое обрадовались, когда в этот же день отплыли в Лайонс-Фолс.
Их путь лежал вниз по Малой Лосиной реке до Малого Лосиного озера, а оттуда по Южной Лосиной протоке в Большую Лосиную реку. Паводок еще не кончился, вода в речках стояла высоко, и, к счастью, им удавалось проходить много трудных мест, не перетаскивая каноэ и груз по берегу. Хог еще не мог ходить без костылей и в таких случаях требовал, чтобы его несли.
Это стоило Куонебу с Рольфом много сил и пота, но все же они покрыли пятьдесят миль меньше чем за трое суток и под вечер на третий день увидели на берегу затерянный среди лесов поселок Лайонс-Фолс.
Хог сразу же переменился, и отнюдь не в лучшую сторону. Он принялся грубо распоряжаться, хотя еще накануне только хныкал и жалобно просил. Злобно прикрикнув, чтобы они остереглись и «не стукали зря его каноэ о пристань», он приветствовал сновавших у лесопильни людей с жаром, который не вызвал у тех ни малейшего отклика. В прохладном: «А, Джек, вернулся, значит!» – звучало только равнодушие. Едва удалось уговорить одного помочь отнести Хога в его лачугу.
Семейство оказалось там в полном составе, но радостных криков не последовало. Хог отдал шепотом какое-то распоряжение сыну, парнишка хмуро поплелся к реке и вернулся с ружьем – тем самым, которое Рольф считал теперь своим. Посланец Хога забрал бы и пушнину, но Скукум свирепо бросился на него и выгнал из каноэ.
Теперь Хог предстал перед ними в истинном свете.
– И шкуры мои, и каноэ! – заявил он рабочему с лесопильни, а потом набросился на своих спасителей: – А вы, поганые краснокожие разбойники и грабители, уносите скорей ноги, не то я вас за решетку засажу!
Вся ненависть, накопившаяся в этой злобной душонке, вырвалась наружу взрывом непечатной ругани.
– Говорит как белый, – холодно уронил Куонеб.
А Рольф онемел от такой благодарности за все их заботы и труды. Ему пришло в голову, что даже у его дяди Мика совести нашлось бы все-таки побольше.
А Хог как с цепи сорвался и вскоре уже изливал своему подоспевшему приятелю, пресловутому Биллу Хокинсу, жуткую повесть своих злоключений. Он уже сам уверовал, что стал жертвой адских козней. И, воспламененный все более и более ужасными подробностями, его дружок бросился к местному судье, требуя, чтобы тот распорядился арестовать двух «бандитов» и, главное, отобрать у них меха Хога из его каноэ.
Обязанности судьи исполнял Сайлас Силванн, владелец лесопильни и пионер здешнего края. Он был высокий, худощавый, насупленный, несколько похожий на президента Авраама Линкольна, причем не только внешностью, но и чертами характера. Слушая леденящее кровь повествование о злодейских преступлениях, наглом грабеже и пытках, которым подвергли беднягу Хога (а он-то и мухи не обидит!) два дьявола в человечьем обличье, старый первопроходец сначала было посуровел, но скоро начал посмеиваться.
– Арестовывать будем, когда я выслушаю другую сторону.
Рольф с Куонебом явились к нему. Судья внимательно их оглядел, а затем спросил Рольфа:
– Ты что, индеец?
– Нет, сэр.
– Метис?
– Нет, сэр.
– Ну, давай рассказывай все по порядку! – И проницательные, хитроватые глаза впились в лицо мальчика.
Рольф коротко и просто изложил историю их знакомства с Хогом, начав со встречи в лавке Уоррена и кончив тем, что произошло полчаса назад. Правду всегда распознать нетрудно, если рассказ подробен, а бывалому охотнику и торговцу, человеку благожелательному и житейски опытному, который кончал свой век владельцем лесопильни и судьей, в голову не пришло усомниться в искренности Рольфа.
– Сынок, – сказал он неторопливо и мягко, – я тебе верю. Каждому твоему слову. Уж нам ли не знать, что другого такого подлеца и враля, как Хог, по всей реке не сыскать! Был он мерзавцем, мерзавцем и остался. Ружье и каноэ он тебе только на словах обещал, а заставить его сдержать слово – такого закона нет. И что там у вас в лесу произошло – опять-таки он одно говорит, вы другое, а свидетелей нет. Но шкуры-то и капканы при вас остались. Это вы правильно сообразили всю пушнину сюда не везти, не то, глядишь, пришлось бы ее делить. Ну, так все ваше – ваше, и считайте, что вы квиты. Каноэ, чтобы было вам на чем уехать из развеселой нашей столицы, мы для вас подыщем. А Хога из головы выкиньте: больше ему уже не бродяжить.
Человек со связкой превосходных шкур в любом лесном поселке уже богач. Судья был также местным лавочником, и Куонеб с Рольфом тут же договорились продать ему свою пушнину и взять у него все необходимое.
Когда они просмолили свое новое каноэ и погрузили в него припасы и другие покупки, уже начинало смеркаться. Старик Силванн, заключая сделки, всегда говорил мягко и казался таким покладистым, что многие при первом знакомстве воображали, будто его ничего не стоит обвести вокруг пальца, но в конце концов обнаруживалось, что хоть он и мягко стелет, но внакладе не остается, а потому торговые соперники всячески избегали трений с Длинным Саем Силванном.
Когда они все обговорили и ударили по рукам, он сказал:
– А теперь у меня есть для вас обоих по подарочку! – И вручил обоим по складному ножу с двумя лезвиями – последнюю новинку той поры, бесценное сокровище в их глазах, залог всяческих радостей. (И даже знай они, что за одну кунью шкурку могли бы купить целую коробку таких ножей, их детский восторг ничуть не угаснул бы.) – И вот что, молодцы: отужинайте со мной, а поплывете с утра.
Так Рольф и Куонеб сели за стол с многочисленным семейством Силванна, с его детьми и внуками всех возрастов. Потом они часа три сидели на широкой веранде с видом на реку, покуривали, а старик, которому Рольф явно пришелся по вкусу, развлекал их всякими бывальщинами.
Редко когда в жизни Рольфу доводилось слышать что-нибудь интереснее. Тогда-то он просто смеялся, но много лет спустя понял, что устами Сая Силванна говорила простая народная мудрость. Недаром же он столько почерпнул для себя из этой беседы, и она навсегда врезалась ему в память. Речи старого охотника, конечно, не слишком годились для дамских ушей, но разные сочные выражения и словечки были лишь дубовой бадьей, в которой плескалась чистая родниковая вода.
– Он-то думал, поганая его душа, что заманит вас в Лайонс-Фолс да и обдерет как липку. А Джеку Хогу где бесчинствовать не заказано? Там, где его вовсе не знают, а только успели поглядеть на его физиономию. Плут себе на уме, глядишь, год-другой хорошо туман наводит, да только за двадцать-то лет, в вёдро и в дождь, в мороз и в солнце, человека успеешь досконально узнать. Ни одного черного уголка в своей душонке не утаит…
Только строго-то я его все равно не сужу: откуда мне знать, какие пиявки его изнутри сосут, отчего ему подлость в радость? А без того разве вел бы он себя так? Вот я и говорю: не торопись на человека черное клеймо накладывать. Так меня мать учила. Прежде чем сказать о ком плохо, ты спроси себя: а правда это? А хорошо ли такое говорить? А нужно ли вслух-то? Вот я тебе и толкую: чем дольше я живу, тем медленней сужу. В твои годы я был что заряженный капкан: только тронь – и захлопнется. А уж знал-то – так прямо все. Можешь мне поверить: нет на земле никого умнее шестнадцатилетнего мальчишки, разве что пятнадцатилетняя девчонка!..
Вот увидишь, малый, когда все кажется черней некуда, это верный знак, что придет к тебе удача, только себя соблюдай и не озлобляйся. Какое-нибудь облегчение да выйдет. Себя не теряй, а выход – он отыщется. И запомни, малый: никто тебя не побьет, пока сам себя побитым не признаешь. А коли не признаешь, победа за тобой осталась…
Вот как иной вообразит, что на него хворь нашла, и тут уж никакой лекарь не поможет. Многих я видел, кто и болен-то только потому, что в свою болезнь верит. Чем я старее становлюсь, тем яснее понимаю, что главное-то – внутри, а не снаружи. И следует отсюда вот что: когда стараешься из-за того, что внутри, те, кто снаружи гребет, все равно меньше тебя имеют. Вот ты Хогу помог. Может, ты и сам не знал, а ведь ты в себе доброту поднакопил. Глядишь, впредь и пригодится. Он тебе подлость сделал – и сам себя покалечил.
Я попов-то не больно слушаю, но, по-моему, выгоднее сделки нет, как ближнему поспособствовать. Да нет, я не про благодарность говорю, ее-то дождешься как снега в пекле, и не о том речь. Только заметил я, что злее всего ненавидит тебя тот, кто тебе зло сделал. А кто за тебя всегда горой стоит? Тот, кому случай вышел подсобить тебе, может даже, чтоб другому досадить. Ну, как бульдожка, который у Маккарти жил. По ошибке вытащил он из воды котят и с той поры навсегда стал кошачьим заступником и сам себя лучшей собачьей радости лишил. Раньше-то он ни одной кошки не пропускал, чтобы не загрызть. А как кошку отучить, чтобы она белок не давила? Подложи ей бельчат, пусть выкармливает…
Ты меня послушай: в людях и здравого смысла хватает, и доброты, только им раскачка требуется, а подлость и злость – они сразу вперед лезут, будто адский огонь им хвосты подпаливает, будто срок у них короткий и надо сразу себя показать. Коли человек не дурак, он так все устраивает, чтобы его надолго хватало. Потому что самое крепкое в человеке – это душа хорошая; и раз она такой остается, значит он доказал, что человек он настоящий. А как это ты с индейцем побратался, Рольф?
– Длинно рассказывать или покороче?
– Для начала покороче, – ухмыльнулся Сайлас Силванн.
И Рольф в двух словах рассказал про главные события своей жизни.
– Неплохо, – похвалил старик. – Ну а теперь давай подлиннее.
Когда Рольф наконец замолчал, Сайлас Силванн заметил:
– Как погляжу, Рольф, ты почти все испробовал, из чего настоящие люди получаются, и сдается мне, я знаю, какое этому продолжение будет. В лесах ты навсегда не останешься. Так вот, когда поймешь, что тебе другое нужно, дай мне знать.
На следующий день Куонеб и Рольф с зарей уже плыли вверх по Большой Лосиной реке в крепком каноэ с запасом продовольствия и кое-какой суммой наличными.
– До свидания, малый, до свидания! Возвращайся – и увидишь, что люди от долгого знакомства лучше кажутся. Да не забывай, что пушнину я всегда возьму! – так напутствовал Рольфа Сай Силванн.
И когда Лайонс-Фолс скрылся за поворотом реки, Рольф обернулся к Куонебу на корме и сказал:
– Вот видишь, и среди белых еще остались хорошие люди!
Но индеец ничего не ответил, не шевельнулся, даже бровью не повел.