Рольф старался соблюдать воскресенье, как учила его мать, и Куонеб не возражал. Любопытно, что краснокожие были куда более терпимы к верованиям белых, чем белые – к их.

Песни, которыми Куонеб приветствовал солнце и заклинал духов, усы животных и щепотки табака, которые он сжигал, Рольфу представлялись безобидными суевериями. Называйся они молитвами и ладаном, мальчик относился бы к ним с большим почтением.

Сам же он не любил, чтобы Куонеб по воскресеньям (дням Господним!) охотился или работал топором, и индеец считался с тем, в чем видел одни пустые выдумки. Но раз уж Рольф воображает, будто работа в этот день – «вредное колдовство», пусть будет по его. Так воскресенье стало днем отдыха в лесу, но Куонеб превратил его в день воспоминаний и песен.

Как-то вечером в воскресенье друзья сидели в хижине у пылающего очага, а снаружи буран сотрясал дверь и оконную раму. Белоногий хомячок, чье семейство обосновалось в хижине, проверял, как близко можно подбежать к носу Скукума и не попасть ему на зуб. Рольф наблюдал за его игрой. Куонеб лежал на груде оленьих шкур с трубкой во рту, упираясь головой в раму кровати, а руки заложив под затылок.

В хижине царило дружеское спокойствие. Внезапно Рольф спросил:

– Куонеб, а ты был женат?

– Ак! – коротко ответил индеец.

– И где вы жили?

– В Мьяносе.

Рольф не посмел больше ни о чем расспрашивать. Он понимал, что тема весьма деликатная и что иногда бывает достаточно одного неосторожного слова, чтобы навсегда отдалить от себя друга. Мальчик лежал молча и прикидывал про себя, как все-таки вызвать Куонеба на откровенность.

Скукум все еще мирно посапывал. Теперь и Куонеб не спускал глаз с хомячка, а тот сновал уже возле березовой жерди, прислоненной к стене, где на колышке висел тамтам. Вот если бы Куонеб взял его и открыл свое сердце… Но попросить об этом Рольф не смел, опасаясь все испортить. А хомячок тем временем притаился позади жерди.

Вдруг Рольф сообразил, что жердь, упади она, неминуемо заденет бельевую веревку, привязанную к колышку с тамтамом. Он сделал вид, будто хочет схватить хомячка, и толкнул жердь, она сильно ударила по веревке, и песенный барабан упал на пол, глухо загудев. Рольф поднял его, услышал у себя за спиной хмыканье, обернулся и увидел, что Куонеб протягивает руку за тамтамом. Если бы Рольф сам услужливо снял барабан со стены, ему пришлось бы повесить его обратно, но теперь индеец постучал по туго натянутой коже, прогрел ее у огня и запел песню вабанаки[28], очень тихо и нежно.

Рольф сидел совсем рядом, и впервые музыка краснокожих открылась ему с совсем новой стороны – ведь до сих пор Куонеб пел либо в отдалении, либо ограничивался короткими заклинаниями. А теперь лицо его просветлело, и, подыгрывая себе на барабане, он выводил удивительно красивую мелодию «Войны Калускапа с колдунами», сопровождавшуюся горловыми трелями, и дух его народа засиял в глазах певца. Потом он запел песню влюбленных «Каноэ из коры»:

А потом колыбельную «Злой медведь тебя не схватит».

Умолкнув, Куонеб уставился в огонь. После долгого молчания Рольф нерешительно сказал:

– Моей матери понравились бы твои песни.

Расслышал ли Куонеб его слова или нет, он, во всяком случае, почувствовал дружескую симпатию, которая их продиктовала, и ответил на вопрос, заданный час назад:

– Звали ее Гамовини, потому что она пела, как ночная пташка над Асамуком. Я привел ее из жилища ее отца в Сагатуке. Мы жили в Мьяносе. Она делала красивые мокасины и корзинки, а я ловил рыбу и добывал пушнину. И мы ни в чем не нуждались. А потом у нас родился сын. У него были большие круглые глаза, и мы назвали его Вивис – «наш совенок». Мы были очень счастливы. Когда Гамовини пела маленькому, мир словно заливали солнечные лучи. Однажды, когда Вивис уже научился ходить, она оставила его со мной, а сама пошла в Стэмфорд продавать корзины. В порту стоял большой корабль. Человек с него сказал ей, что матросы купят все ее корзины. Она ничего не опасалась. А на корабле ее схватили, сказали, что она беглая рабыня, и заперли, пока корабль не отплыл. Я ждал, а она все не возвращалась, и я посадил Вивиса себе на плечи и быстро пошел в Стэмфорд. Кое-что мне удалось узнать, но все говорили, что не знают, как называется этот корабль, откуда он приплыл и куда поплыл дальше. Им было все равно. Мое сердце сжигал гнев. Я хотел сразиться с ними. Я убил бы людей на пристани, но их было много. Меня связали и бросили в тюрьму на три месяца. А когда выпустили, Вивис уже умер. Им было все равно. Мне так больше и не удалось ничего узнать. И я ушел жить под скалой, чтобы не видеть нашего прежнего дома. Не знаю. Может быть, моя жена жива. Но я думаю, что разлука с маленьким ее быстро убила.

Куонеб замолчал. Потом вскочил на ноги. Лицо его потемнело. Он вышел наружу, где в ночном мраке бушевала вьюга.

Рольф остался наедине со Скукумом.

Сколько горя изведал его друг! Казалось, в жизни у него не было ничего, кроме горя, и Рольф, задумавшись не по возрасту серьезно, невольно спросил себя: «А будь Куонеб и Гамовини белыми, могло бы с ними случиться такое? Отнеслись бы к его отчаянию с таким презрительным равнодушием?» Увы, мальчик знал, что нет. И столь же невольно задал еще два вопроса: «Да существует ли Бог, справедливый и суровый судья?» и «Получит ли хоть кто-нибудь воздаяние за все эти мерзости?»

Индеец вернулся через два часа. Он вошел в хижину молча, и Рольф ни о чем его не спросил. Но он не замерз. Видимо, он быстро прошел не одну милю. Рольф собрался лечь. Куонеб нагнулся, поднял с пыльного пола иголку, которую Рольф потерял накануне, и молча протянул ее мальчику, который только утвердительно хмыкнул в ответ и убрал иголку в березовый коробок.