Белее смерти были воды озера Часка, бледнее страха. Хорошо поработали Ледяные демоны, быстры и точны были их сверкающие стрелы. Теперь здесь расстилалась только снежная равнина. На озере Часка не слышалось ни движения, ни шороха, ни писка.
О Луна, кружащая в безмолвном небе, видела ли ты такое страшное затишье?
О черная туча, застилающая еще более черное небо, царило ли здесь столь смертельное безмолвие?
Напряжение растет – растет – растет – щелк!
Настал перелом – не шорох, не движение, но чувство. Нежным дыханием повеяло с юга, и до того слабым было это дуновение, что оно еще не могло считаться южным ветром, – не более чем намек на голос, который достигает не слуха, но самого нашего бытия и говорит: что-то грядет, что-то грядет.
Снежный ком свалился с ветки ели и потревожил белый покров на воде: «Грядет, грядет!»
«Тарара, тарара, тарара!» – слышится в небе на юге.
«Тарара, тарара, тарара!» – летят крылатые гонцы, трубят в свои горны.
«Тарара, тарара, тарара!» – все громче и громче. Появляется стрела – стрела с широким наконечником.
«Тарара, тарара, тарара!» и шуршание крыльев – и вот уже широкая стрела превращается в целую армию – в целую армию крылатых гонцов.
Только послушай, как отряхивают они еловые ветки! Только посмотри, как они запускают маленькие снежные лавины!
«Тарара – тарáра – тарара!» – и вздрагивает лед на реке.
«Тарара – тарара – тарáра!» – и оживает замерзший ручеек.
«Тарара – тарáра – тарара!» – и гаснут звезды.
«ТАРАРА – ТАРАРА – ТАРАРА!» – и над озером Часка восходит ослепительное солнце.
Алым и золотым сияет солнце, серебром звенят горны.
«Тарара» – грядет, грядет, грядет! – и этот клич затихает в северном краю. Гонцы со своей вестью спешат дальше.
«Грядет, грядет!» – кричат журавли.
«Грядет, грядет!» – стучит дятел.
«Грядет, грядет!» – шепчет осока, и радуясь, и скрипя.
Только сугробы плачут, и их слезы тысячью ручейков бегут вниз, растапливают снег, распиливают лед и по капле стекают в озеро Часка.
Открываются широкие полыньи, и в них плещутся чайки, и крачки, и утки, кишат плавунцы, порхают над ними бабочки, вьются мошки и комары – и все они кричат и поют, даже когда молчат: «Грядет, грядет, грядет!»
Но громче всех поет безмятежное ясное небо самого теплого оттенка голубого цвета с золотым солнцем – золотым шаром в исполинской перевернутой чаше.
«Грядет, грядет, грядет!» – рокочет в тишине, и солнце смотрит на землю, где все замерло в ожидании.
«Грядет, грядет!» – Клич множества вестников растаял и обратился в тихий шепот, затишье, слышное во всем мире, – такое затишье настает после объявления о начале турнира.
И вот нахлынуло, грянуло – не с юга, не с запада, не с востока, не с небес обетованных, а с песчаной каймы тающего сугроба, с самой земли. Навстречу свету золотого солнца в теплом синем небе взошла и засияла золотая звезда в теплой голубой чаше – цветок бога Солнца, краса песчаного холма.
Эти цветы взошли и распространились по полям, словно пожар, и закачались на ветру, будто снежно-опаловые гроздья сирени, щедро спрыснутые золотой пылью.
Эти цветы и есть золотые фанфары весны, это весенние цветы, рожденные в песке. Это и есть та радость, которую обещали вестники, и на озеро Часка приходит Весна.
Замер ветер на озере Часка.
Стихли дуновения жизни.
Давно уже изгнана зима, и голубые отсветы на бурых холмах скрылись под покровом зелени.
Жизнь забурлила в воде, в кустах, в болотах и в лесу, жизнь, жизнь в ее драгоценном изобилии – но теперь эту жизнь сморил сон на жаре.
Тяжко поникли рогоз и осока, тяжко повисли мягкие, словно сафьян, листья осины.
Тяжко склонились сухие, истомившиеся от зноя серебристые листья кустов на гребнях холмов.
От зноя иссохла и впала в забытье змея; от зноя пылью покрылись перья сарыча.
Прошел день, потом неделя – но лишь смертоноснее становится жара, сильнее, чем в парильне, и все лица словно скрылись за невидимыми покровами, закутались в саван, будто мертвецы.
Вместо неба над головой нависла раскаленная медная чаша, плотно пригнанная краями к горизонту.
Затихли и смолкли птичьи песни, ни звука в ветвях.
Ни звука – только Цикада, любительница зноя, стрекочет, прибавляя мучений.
– Куда лучше было начало Зимы, ибо Пебоан предупредил о своем приходе. Куда лучше было тогда, ведь мы могли сбежать на север, а теперь мы беспомощны, как в могиле.
Запеклись в скорлупе невылупившиеся птенцы, поджарились на камнях лапы тех, кто бегал по земле, и когда поутру мать-куропатка сипло позвала свой выводок, не было ответа: все они лежали мертвыми вокруг нее.
О Вабунг, утренний ветер, о Муджикевис, западный ветер! Неужели вы умерли? Неужели вы умерли?
О Властелин жизни! Неужели ты заснул?
Мес-Ча-Ча-Га-Нис, о самый быстроногий из бегунов, расскажи о нас.
Пай-Хунг, о громогласный вестник, поведай о нашей беде.
Чуиссон, о любимейший из певцов, сообщи Властелину, в каком страшном положении мы очутились.
Однако Мес-Ча-Ча-Га-Нис лежал, будто мертвый, Пай-Хунг совсем ослабел, а Чуиссон онемел, как Паугук. Только и слышно было, что песнь Цикады, любительницы зноя: «Бзззззз», – пела она, будто радуясь нашим мучениям.
Все громче пела она, ликуя, вне себя от восторга: «Бззззз!»
Все громче и громче – и вот уже проснулась Ани-Ми-Ки: нет, не сам Властелин, а быстрокрылая Гром-птица.
– Что душит землю Часки? Что истребляет Срединный народ? Это огромная бронзовая чаша, крышка, которой накрыл Землю Враг всего сущего, – это она убивает воздух, убивает дождь.
И Гром-птица умчалась, будто ночной ястреб, то приникая к земле, то взмывая к медному небу, и так мощно махала она крыльями, что чаша небес грохотала под их ударами.
Грохотала – но не шелохнулась.
Тогда Гром-птица ударила по ней своим молотом, сокрушавшим горы, и чаша загремела и зазвенела; а потом ударила еще раз – и чаша треснула.
И тогда Враг всего сущего с его огненным дыханием набросился на Гром-птицу.
Бам! Бабах! – ударила Гром-птица по Чаше смерти, и она треснула еще сильнее, но заметались под нею, пылая, алые стрелы.
А Враг вырвал с корнем целый дуб, чтобы сражаться им, будто дубинкой.
Бам! Бах-бабах! – послышалось снова, и небеса потемнели от пыльных туч, ужасны были мрак и жар, страшно свистели крылья, кошмарно вспыхивали глаза, и дыхание противников было то огненным, то ледяным, и с рокотом и с грохотом сходились они в небесах.
БАМ! БАНГ! – и содрогнулась чаша.
Свист, взмах, бабах! Рокот! Грохот! БАМ-БАРАБАМ, воины, противники, бойцы!
Бам! Бам-барабам! – снова и снова, и вот уже ревущими потоками хлынул на землю дождь, которому не давали пролиться месяц.
Фьюить! – метались стрелы света. Крак! – гремели мощные дубинки.
В пылу битвы прокатились противники по холмам вокруг озера Часка – и бились на ветру, и взмывали, и падали, и от этого трещали и гнулись целые рощи; метали стрелы и копья – и с неба стеной обрушился град; ломали цветы и деревья, швыряли оземь птиц, катили камни с холмов, качали озеро от берега до берега, так что волны метались и пенились. Пролетали по небу обломки меди, холодный ветер гонялся за жарким, и через всю землю Часки пролегла широкая вытоптанная тропа там, где схватились противники.
Падают, падают на землю со всех сторон последние осколки чаши. Проглядывает синее небо. Падают, падают они за горизонт – и исчезают.
Ливень истощил свои запасы, и теперь лишь моросит. Воды озера после пережитого ужаса снова окрасились приятной голубизной, и по ним бежит легкая рябь. Веет прохладный ветер, и вот из кустов, помятых и поломанных в битве, доносится голос нежнейшего и скромнейшего из певцов – зеленого, как молодая листва, виреона[70].
Что он может поделать без могучего покровителя, этот певец – то ли птичка, то ли дух, такой хрупкий, что убить его способен даже упавший цветок, даже недобрый взгляд?
Но в голосе его нет страха, и целы все перья в крыльях, он невредим и бесстрашен – и нежно поет:
– Послушай меня, послушай!
Послушай меня, послушай!
Он воспевает самое синее небо, самую зеленую листву, самый свежий воздух и рябь на озере, песня его – о самых счастливых днях, ведь теперь на озере Часка вступит наконец в свои права безмятежное лето.
Угасла над озером Часка Красная луна – миновали и Багряный месяц, и месяц охоты, и месяц листопада.
На холмах у озера запылали сигнальные костры.
Это сигнал для всех: «Сходитесь на совет».
На склонах виднеются вигвамы, расписные, красивые, красные, оранжевые и коричневые – шатры собирающихся племен.
– Дни становятся короче! – кричит вестник. – Близится месяц Безумия. Разведчики старого Пебоана отыскали наш лагерь. О, черните себе лица в знак скорби по озеру Часка!
Той ночью снова нагрянули враги-лазутчики. А утром в лагере воцарился страх.
Тревожно поскрипывали ели. Трепетали кроны деревьев, робко шелестели осины. Тяжелые белые облака сталкивались в небе, словно льдины в разлившейся по весне Ассинибоинисипи.
По небу пронеслись крылатые крикуны; кто мог пищать, пищал, кто мог ворчать, ворчал – тысячи голосов влились в общий испуганный хор, порожденный страхом, порожденным этим хором.
– Грядет Белый супостат, мы – словно потомки Великой овцы, застигнутые Ва-Гашем в дороге и в миле от воды. Нас застали врасплох.
Вспыхнули смятение и паника, пока не известили Нанна Боджу, а он, рассердившись на них за робость, объявил:
– Я один решаю, что будет; возьмите, что я вам даю.
И он подул с такой силой, что со всех раскрашенных вигвамов слетели покрывала и остались одни шесты – они стояли рядами на берегах озера Часка.
– Эх вы, трусливые обитатели вигвамов! Слушайте же! Грядет война, но сначала будет перемирие на десять дней, пока я курю трубку мира; и покуда вьется ее дым, воцарится Мир. А вы пока готовьтесь, готовьтесь к тяжким испытаниям.
И вот он сел на берегу озера Часка с трубкой, а обитатели вигвамов в спешке стали готовиться.
Синяя Сойка устроила еще один тайник с желудями.
Бобр добавил к своей плотине еще две пяди.
Мускусная Крыса положила на крышу своего домика лишний слой сухого тростника.
Куропатка выкупалась в пыли, чтобы перья сильнее распушились.
Древоточец пробуравил ход в глубину ствола еще на длину своего тела.
Лиса трясла хвостом и вылизывала его, пока он не стал похож на толстый шарф.
Рыжая Белка нажевала еще десять охапок коры, чтобы сделать себе подстилку.
Бурундук затолкал в проход к своей норке еще кучку земли.
Суслик бросился за последним пучком травы, глянул на солнце и спрятался под своей добычей.
Гуси, Лебеди и Журавли улетели в теплые края.
Последняя Красная Роза уронила пять своих лепестков – последней из своих соплеменниц в прерии.
А Нанна Боджу все сидел и курил. Дым вился над вершинами деревьев, ибо погода стояла ясная, тихая и теплая, тянулся над холмами и над озером, и вот уже все кругом заволокло туманом. Загадкой веяло от этого тумана и великолепием – и дремотным спокойствием, ибо то были дни Курительного Мира. Недаром эту пору года зовут индейским летом.
Трубка мира дымила десять дней, как и было условлено. Кто мог летать, улетел, кто пожелал остаться, успел подготовиться. Тогда встал на ноги Нанна Боджу и, прежде чем двинуться прочь, вытряхнул пепел из трубки. Поднялся ветер и разнес белый пепел по холмам, а дым развеял. И ощущение сразу переменилось. Месяц листопада сошел на нет, и настал месяц Безумия – грозный, холодный и темный. По утрам на воде виднелись белые копья, повсюду появлялись знаки и следы – знаки вражеского нашествия, следы несокрушимого недруга. Подходят к концу дни Красной розы, занимается заря тусклой Безумной луны. Настает конец всякой радости, всякому свету – грядет Кабибонокка.
Синевой отливает озеро Часка среди песчаных холмов. Черны ели, вздымающие свои пики на его берегах. Здесь во множестве обитают чайки и утки, а низины испещрены крысиными норами. Гагары и поганки ищут пропитание в самых темных его заводях. Голубая цапля и водяной пастушок таятся и крадутся в зарослях осоки у кромки воды. В глубинах кишит рыба, на берегах – олени и кролики, на деревьях вокруг – птицы. Ведь на озере Часка с его мелкими волнами, то нежно-голубыми, то темно-синими, летом обитает бог Солнца. Нанна Боджу – его хранитель, и обитатели озера находятся под его особой защитой. С самого начала лета он учил их и наставлял, показывал, как нужно жить, объяснял закон охоты – и так всю осень и до самой зимы.
Потом пришли холода.
Они нагрянули с севера – нагрянули вместе со злым стариком Пебоаном, и красные коноплянки разлетались перед ними, будто искры перед грядой огня во время пожара в прерии, а за ними следовала полярная сова, будто пепел, который остается после пожара в прерии.
С неба пало белое одеяло, одеяло бога Солнца, и Нанна Боджу воскликнул:
– Теперь я буду спать! И пусть все мои создания мирно спят, пока спят воды озера Часка.
Утки и гуси улетели далеко на юг, сурок улегся на подстилку в норе, уснули и медведь, и змея, и лягушка-бык, и древесные жучки, и одеяло укрыло их всех.
Но кое-кто поднял мятеж.
Куропатка, нашедшая убежище под снегом, Заяц, нашедший убежище под кустом, и Мускусная крыса, нашедшая убежище подо льдом, сказали:
– К чему нам бояться старика Пебоана?
Тогда Куница, Лиса и Норка сказали:
– Если Куропатка, Заяц и Мускусная крыса шныряют по лесу, не можем же мы не охотиться на них!
И все они нарушили договор с богом Солнца и вышли на тропу войны, когда был объявлен мир.
Однако они не подумали о Ледяных демонах, сыновьях Озера и Зимы, в чьи владения вторглись, и их настигла лютая месть за воинственность.
С каждым днем солнце опускалось все ниже, воцарился северный ветер, и Ледяные демоны, порождения Озера и Зимы, все росли и крепли и каждую ночь устраивали пляски в воздухе и на льду.
В самые темные времена месяца тьмы, при Луне темнейших дней, встречались они для дикого ликования – ведь настало их время года, когда никто над ними не властен. И тогда плясали они свой боевой танец на льду озера Часка, танцевали в воздухе, будто вспышки розового огня, встав в широкий круг. И стреляли в небо сверкающими смертоносными стрелами, морозными стрелами, которые поражали все, словно смерть, и били по льду боевыми дубинками, и запускали снежную круговерть – все громче, все быстрее, все беспощаднее.
Слышно было, как свистит воздух, как рокочет земля, как стонет вода в озере Часка.
– Мне не страшно, – сказала Куропатка, когда страх наполнил ее сердце. – Я могу спрятаться в гостеприимном сугробе.
– И я не боюсь, – сказала дрожащая Куница, – мой дом – в дупле дуба, а его не повалишь.
– А мне какое дело? – воскликнула несчастная Мускусная крыса. – Толстые льды озера Часка служат мне кровлей.
Все быстрее плясали демоны, все громче раздавалась песня, под которую танцевали они свой боевой танец; мелькали в воздухе их стрелы, рассекая, пронзая, сверкая.
Страх навис над озером, страх навис над лесами.
Норка забыла, что надо загрызть Мускусную крысу, и, присмирев от ужаса, прижалась к земле рядом с ней. Лиса не тронула Куропатку, а Рысь и Кролик побратались. Укрощенные великим страхом, те, кто презрел мир, установленный богом Солнца, трепетали и прятались в сугробе, в дупле, подо льдом – трепетали, но в глубине души не покорились.
У-ух, у-ух – вертелись в пляске Ледяные демоны, пели все громче, взмывали все выше. На милю взлетали в воздух их стремительные копья.
– Ва-а! У-ух! Крак! – молотили Демоны по льду.
– Ва-а! Хи-йя! – все громче кричали они, все быстрее кружились в боевом танце, сверкая боевыми стрелами. – Ва-а! Хи-йя! – И вот уже взвились сугробы клубами, как дым, и выдали и Кролика, и Куропатку.
Сверкнули морозные стрелы и поразили их.
– У-ух! Хи-йя! Крак! Пу-ум! – гремели дубинки Ледяных демонов, и дуб раскололся надвое. Без крова остались Куница и Ласка.
Сверкнули морозные стрелы – пинг! – и пронзили их.
– У-ух! Клац! – кружили по льду Демоны, топоча все громче и громче. – Бум! Хрусть! – И раскололась ледяная гладь, и ее рассекла от края до края извилистая трещина.
– Ва-а! Бам! – И от трещины поползли зигзаги ответвлений, и Норка и Мускусная крыса, прятавшиеся подо льдом, оказались на виду. – Пинг! Зип! – пронзили их морозные стрелы.
– У-а-а-а-хи-йя! У-а-а-а-хи-йя! – Круг за кругом, в снежных смерчах, среди поваленных деревьев и расколотых льдин мелькают копья, сверкают стрелы, от самого льда и на милю вверх – ТОПОТ, ВСПЫШКА, топот, вспышка, искра – а потом все слабее: вспышка, промельк, тишина, и эта тишина – самое страшное, ведь настал Мир, который сулил бог Солнца. Мир в самую темную пору самого темного месяца. Я это видел – и вы можете увидеть в дальнем краю, на озере Часка.