В сущности, Скукум был еще не очень воспитанным щенком. Когда ему приказывали, он оставался сторожить лагерь, но только если сам полагал это нужным, а не то без колебаний следовал за своим хозяином или вел его за собой, в убеждении, что человеческой мудрости все-таки далеко до зрелого собачьего опыта, накопленного ни много ни мало за целых тринадцать лунных месяцев!

Но теперь он вел жизнь, в которой опыт этот не мог его не подводить. Заслышав легкое шуршание палой листвы, он ринулся вперед, и отрывистый, сердитый лай скоро возвестил, что он обнаружил какого-то лесного зверя и не ощутил к нему ни малейшей симпатии. Затем лай стал все чаще перемежаться коротким воем, в котором злость мешалась со страдальческим воплем.

Охотники побежали на звук и увидели, что опрометчивый дурачок снова и снова бросается на большого дикобраза, который спрятал голову под упавший ствол, ощетинил иглы и хлестал хвостом. При каждой атаке морду и пасть щенка усеивали все новые и новые колючки. Скукум был мужественным бойцом, но нетрудно было заметить, что его боевой задор почти угас. Ведь боль, причиняемая иглами, возрастала с каждой секундой и с каждым движением.

Куонеб схватил крепкий сук и выгнал дикобраза из его убежища, намереваясь, как решил Рольф, убить его, едва он вытащит голову из-под бревна. Однако колючий зверь, заметив, что появился новый и более опасный враг, не стал дожидаться дальнейшего развития событий, припустил тяжелым галопом к ближайшей молодой елке, забрался повыше и укрылся среди совсем тонких ветвей.

Куонеб подозвал Скукума. Вид у песика был плачевный: то одной, то другой передней лапой он скреб морду, одновременно делая неимоверные усилия, чтобы не проглотить вонзившиеся в язык иглы, недоуменно моргал, жалобно поскуливая, принимался тереть голову о землю.

Рольф крепко его ухватил, и Куонеб резкими движениями начал выдергивать один ядовитый дротик за другим. Около сорока иголок он извлек из дрожащих ног щенка, его головы, морды и ноздрей. Но самыми опасными были иглы, впившиеся в губы и язык. Они уже глубоко ушли в мягкую трепещущую плоть. Сильные пальцы индейца наконец очистили пасть щенка. Скукум постанывал, но терпел. Однако он отчаянно завизжал, когда ту же операцию начали проделывать с его носом. Он извивался, рвался из рук Рольфа, и со стороны можно было подумать, что два изувера мучают бедную собаку развлечения ради.

К счастью, ни одна игла не успела засесть очень глубоко. Язык был полностью от них избавлен, и Рольф отпустил беднягу, а сам вознамерился посчитаться с колючим супостатом, который восседал на елке и в ус себе не дул.

Порох и дробь были слишком драгоценны, чтобы тратить их на месть, и Рольф собрался вскарабкаться на елку, но Куонеб поспешно его остановил:

– Нет-нет, и не думай. Я один раз видел, как белый полез за Кэком. Кэк подпустил его поближе, а потом повернулся спиной и замахал хвостом. Белый закрыл лицо локтем, но иглы вонзились ему в руку в пятидесяти местах, да и лица уберечь ему не удалось. Он полез вниз, но Кэк спускался быстрее и бил его хвостом. Тут пальцы у парня разжались, он упал на землю и сломал ногу. А рука распухла втрое, и опухоль держалась полгода. Иглы очень ядовитые. Он чуть не умер.

– Ну так я собью его вниз! – воскликнул Рольф и схватил топор.

– Ва! – остановил его Куонеб. – Нет! Мой отец говорил, что Кэка просто так убивать нельзя. Только если тебе нужны иглы для каких-нибудь изделий и ты принес жертву. Убьешь Кэка – быть беде.

И дикобраза оставили в покое, которого он так упорно добивался.

Ну а Скукум? Что он? Пытка его кончилась, он обрел свободу. И стал мудрее? Как бы не так! Не прошло и часа, как ему повстречался другой дикобраз, и, помня только о ненависти, которую внушил ему этот зверь, щенок повторил свою роковую ошибку и вновь вынужден был переносить мучительнейшую операцию. Но иначе он погиб бы.

Еще до вечера кара, на которую он обрек себя своим неразумием, настигла его, и наутро никто не узнал бы в странном пухлоголовом жалком существе, уныло ковыляющем за охотниками, веселого песика, который с таким азартом рыскал по лесу еще накануне.

Прошло много долгих дней, прежде чем опухоль спала и Скукум окончательно поправился, и были часы, когда казалось, что его смерть неизбежна. Тем не менее до конца своих дней он так и не понял, что яростно кидаться на зверей, дерущихся хвостами, – занятие очень опасное и глупое.

– Так бывает всегда, – сказал Куонеб. – Рысь, пума, волк, лиса, орел – все, кто нападает на Кэка, обречены на смерть. Однажды мой отец видел медведя, убитого этими иглами. Он вздумал укусить Кэка, и тот набил ему рот иглами, которые не удавалось выплюнуть. Они погружались в десны и язык все глубже, челюсти его распухли, и он уже не мог ни открыть пасть шире, ни закрыть ее. И умер с голоду. Мое племя нашло его у рыбной заводи под водопадом. Там было много рыбы. Медведь легко убивал рыбу лапой, но проглотить не мог, и, окруженный едой, он с открытой пастью сдох от голода в этой заводи. Есть только один зверь, способный убить Кэка, – Оджиг, пекан, самая большая из всех куниц. Он сущий злой дух. И колдовство его такое сильное, что Кэк не может причинить ему вреда. Оджиг переворачивает Кэка на спину и раздирает его мягкое брюхо. Так бывает всегда. Мы не знаем почему, но мой отец рассказывал, что в дни большого наводнения Нана Боджу плавал на толстом стволе вместе с Кэком и Оджигом. Кэк вел себя нагло и пожелал занять самое высокое место, но Оджиг был с Нана Боджу почтительным. Он укусил Кэка, чтобы дать ему урок, а тот исколол его хвостом. Но манито вытащил иглы и сказал: «Да будет так. Оджиг всегда будет побеждать Кэка, а иглы Кэка не смогут причинить Оджигу никакого вреда».