Педро Тампико и его брат Фако занимались овцеводством отнюдь не из сентиментальных соображений. Они не шагали перед своим возлюбленным стадом, потрясая посохом, словно скипетром, и не пробуждали чувство прекрасного у своих идеальных последователей игрой на тимпане и свирели. Они отнюдь не стремились вести свою паству к священной цели, а гнали ее камнями и дубинками, которых у них наготове всегда было вдоволь. Это были не пастыри, а погонщики. Они не считали своих подопечных возлюбленными и любящими последователями – для них это были просто четвероногие деньги: каждая овца равнялась долларовой банкноте. Заботились о них ровно так же, как заботятся о деньгах, и пересчитывали всякий раз, когда случалось что-то чрезвычайное, а также в конце каждого дня пути. Пересчитать три тысячи овец – непростая задача для кого угодно, а для овцевода-мексиканца – непосильный труд. Но у овцевода есть простой прием для этой цели. Обычно в стаде приблизительно на каждую сотню овец приходится одна черная. Если часть овец отбивается от гурта, среди них, скорее всего, окажется и черная. Поэтому Тампико в общем и целом следил за численностью стада, ежедневно пересчитывая тридцать черных овец.

Гризли Джек той ночью убил только одну овцу. При следующем визите он убил двух, а на третий раз – тоже только одну, но по воле случая – черную, и когда Тампико обнаружил, что овец такого окраса осталось всего двадцать девять, он логически заключил, что теряет овец, причем по этому показателю лишился уже сотни.

Древняя мудрость гласит: «Если пахнет жареным, уноси ноги». Тампико набил карманы камнями и, браня своих подопечных за все их прегрешения в прошлом и настоящем, повел прочь из краев, где, как видно, свирепствовал какой-то овцеед. Вечером он набрел на узкое ущелье с высокими стенами – естественный загон, – и рассеянная шерстяная масса сбилась в плотный войлок и потекла в ущелье, подгоняемая умными приказами пса и идиотскими – человека. Сбоку от входа Тампико развел костер. Футах в тридцати от него высилась отвесная скала.

Десять миль – это далекий дневной перегон для плохо налаженной фабрики шерсти, но не больше двух часов пути для гризли. Невооруженным глазом так далеко не видно, зато невооруженный нос прекрасно чует на подобном расстоянии, и Джек, которому захотелось баранины, последовал за своей добычей безо всяких затруднений. Поужинал он позднее обычного, зато и аппетит был лучше. В лагере все было спокойно, и Тампико уснул. Разбудил его рык собаки. Он вскочил – и увидел такое страшное чудовище, какого не видел никогда и даже не мог вообразить: исполинский медведь стоял на задних лапах и высился на добрых тридцать футов. Пес в ужасе удрал, что было воплощением доблести по сравнению с Педро. Он до того перепугался, что не смог даже выговорить молитву, рвавшуюся из груди: «Блаженные святые, пусть забирает всех грешных овец из этой стаи, но не тронет меня, смиренного страдальца», и только закрыл голову руками, поэтому так и не узнал, что видел вовсе не тридцатифутового медведя в тридцати футах поодаль, а семифутового медведя, который стоял у самого костра и отбрасывал черную тридцатифутовую тень на гладкую скалу за спиной. Обессилев от страха, бедный Педро рухнул ничком в пыль.

Когда он поднял голову, гигантского гризли и след простыл. Зато среди овец царило смятение. Несколько из них отбились и торопливо семенили из ущелья в ночь, а за ними гнался обычных размеров медведь – несомненно, детеныш того чудовища.

Педро уже не первый месяц пренебрегал молитвами, но впоследствии заверил отца исповедника, что в ту ночь наверстал все упущенное и еще до рассвета набрал солидный избыток. На заре он оставил пса сторожить стадо и отправился искать беглянок, поскольку знал, во-первых, что при свете дня опасности почти нет, а во-вторых, что хоть какая-то из овец уцелеет. Пропало довольно много, причем, по его подсчетам, получалось на два порядка больше, чем на самом деле, поскольку среди них были две черные. Как ни странно, овцы не разбежались, и Педро шел по их следу с милю по нехоженым землям, пока не набрел на другое закрытое со всех сторон ущелье, очень маленькое. В этом прибежище он и обнаружил пропавший скот, притулившийся там и сям на валунах и скалах: овцы стремились забраться повыше. Педро пришел в восторг и полминуты еще поработал над дополнительными молитвами про запас, однако, к своему огорчению, обнаружил, что овец невозможно никакими средствами уговорить спуститься со скал и выйти из ущелья. Одна-две овцы, которых ему удалось ловкостью и хитростью выманить к выходу, в ужасе отпрыгивали от чего-то на земле, что после пристального изучения оказалось – да, в этом Педро готов поклясться! – глубоким свежим следом гризли, протоптанным от стены до стены. Теперь все овцы снова очутились вне его досягаемости. Педро начал бояться за себя и заторопился к основному стаду. Положение осложнилось. Тот, первый, гризли был медведем обычных размеров и каждую ночь ел по овце, но новый, в чьи владения он вторгся, оказался чудовищем, медведем-горой, которому на один раз требовалось сорок-пятьдесят овец. Чем быстрее Педро отсюда уберется, тем лучше.

Было уже поздно, слишком поздно, и овцы устали и не могли уйти далеко, поэтому Педро подготовился к ночевке особенно тщательно: развел у входа в ущелье два больших костра, а спальное место себе устроил на помосте на дереве в пятнадцати футах от земли. Пса он предоставил самому себе.