Удивительно, как легко тело перестраивается от московской диванной жизни к движению. Напоминаю себе гончую, которой надо пробегать сто километров в день. Тело тяготится покоем и оживает, как только встаю на маршрут. Когда вечером мы остановились у домика, я только-только разошлась и была готова идти хоть всю ночь.

Часть пути прошла вместе со Львом. Чем больше к нему приглядываюсь, тем он мне симпатичнее. Есть в нем какой-то удивительный такт. Он не лезет в мою жизнь, но я ему действительно интересна. И мне легко ему рассказывать о себе, поднимать из памяти далекие, увы, чуть поблекшие воспоминания.

Да, я привыкла к одиночеству. Люблю книги, люблю друзей, люблю свой дом, он же по совместительству клуб, где могу посидеть в тишине с книгой в руках. У меня были отношения в молодости, но то время давно прошло, вспоминаю о нем легко и без сожаления – будто читаю старинный роман. Эти отношения не привели к появлению спутника, и я не грущу об этом.

Мне уютно в моем одиночестве, и, боюсь, я бы страдала от необходимости все время быть в одном пространстве с другим человеком.

Мне не был дан опыт материнства. Вот об этом немного жалею – но каждому свое, и взамен я получила столько своего времени, сколько хотела.

Лев – первый человек за многие годы жизни, с кем я могла бы сосуществовать в одном пространстве. Он много читает и очень много думает. Кажется, он переживает о своем старении. Ему не так много, недавно исполнилось 63, но для него эта цифра – как клеймо. Я ненамного моложе его, но меня это очень мало заботит. Хотела бы я вернуться в молодость? Пожалуй, нет: сейчас я больше в ладу сама с собой. Мне не свойственно столько мучиться и рефлексировать, как Льву, но мне нравится его слушать и идти за потоком его мыслей.

По идее, именно Лев руководит нашей экспедицией. И он человек с большим управленческим опытом. Мой клуб – ничто в сравнении с его бизнесом. В клубе я управляю только собой. Ну иногда приходится отстраивать туристов и шерпов. У Льва – бизнес, который он сам создал, в этом бизнесе работают сотни людей. Тем не менее чувствую, что он постоянно перекладывает управление на меня. Я финально решаю, каких шерпов брать, я договариваюсь с ними о деньгах, уже ко мне Ганга подходит с вопросом, в каком домике остановиться…

А что будет, когда мы свернем с тропы и пойдем на перевал? Вот тут потребуются действительно серьезные решения, и боюсь, что принимать их придется мне. Я, конечно, могу – но само по себе это забавно. Я согласилась пойти в экспедицию, но не подписывалась быть ее руководителем. Может быть, отдать ему ответственность обратно? Вряд ли получится – думаю, это его стиль.

* * *

Сам собой выстроился ритм.

Ганга будил всех в 6.30.

– Hot water, hot coffee, – возвещал он, стучась ко Льву, хотя дверь не запиралась. Лев выныривал из сна и отзывался:

– Come in!

Дверь отворялась, входили два улыбчивых шерпа: один нес таз с горячей водой, другой – кофе. Поставив подношения, сразу удалялись. Хотелось еще полежать, понежиться или даже поспать, но ответственность перед командой гнала вон. Лев минуту готовился, потом расстегивал молнию на спальнике, высовывал руку, щупал холодный воздух и вываливался наружу.

Холод покусывал и бодрил. В тибетских гестхаусах печка всегда располагается только в гостиной. Вечером можно открыть двери – и тогда до комнат докатывается теплый воздух, но за ночь комната все равно промерзает.

Лев трогал кипяток, слышал, как Ганга стучится в комнату женщин, и начинал, обжигаясь, чистить зубы.

Побитое, непривычное к нагрузке тело сначала откликалось усталым нытьем. «Надо было бегать, как Мила…» – досадовал Лев. Но следом он чувствовал просыпающуюся силу, и дымка досады улетучивалась. Из таза валил пар, руки привыкали, и Лев уже мог держать их в горячей воде, наслаждаясь контрастом холода и жара. Он тянулся, кряхтел, хрустел костями, думал, что надо бы сделать упражнения на растяжку, – ленился – и продолжал согревать себя изнутри глотками кофе.

Одеться, собрать вещи. Наконец, Лев выходил в общий зал. Сюда же стекались и женщины.

В большом зале гудела железная печка, флиски были не нужны. В окна заползал рассвет. Четверка садилась за стол и ждала еду: рис, яйца, тибетский жареный хлеб и еще по чашке кофе.

За соседними столиками завтракали другие туристы. Лев глазел на них и думал о том, что кто-то из них убежит вперед или, наоборот, отстанет навсегда. Но были и такие, кто шел с той же скоростью, – и тогда в следующую ночь они нередко снова оказывались в одном гестхаусе.

Текла, поблескивая шутками, бытовая беседа: кто как спал, как перепаковать рюкзак, что взять на перекус.

Затем начинались хлопотные, хотя и короткие сборы – самый неприятный этап дня. Нужно было упаковать рюкзаки: большой, чтобы отдать шерпу, и маленький, с перекусом и другими мелочами, – для себя. В первые дни Лев по многу раз терял и находил свои вещи, забывал, куда их положил, по новой перебирал пакеты – все запаковывал от дождя, спохватывался, доставал, опять пихал внутрь рюкзака… Но со временем привык, наладил порядок в своем хозяйстве и справлялся все быстрее.

Рюкзак с аппаратурой для съемки фильма пока ни разу не распаковывали. Техника была тщательно переложена пенопластом. Она пойдет в дело лишь после встречи с Караваном. Только когда это будет? И будет ли?

Утром почти всегда светило солнце. «Мороз и солнце…» Лев открывал дверь гестхауса, протискивался с рюкзаком на улицу, хлопал глазами – и радовался. Свет, холод и ожидание пути – вот ради чего он здесь.

…Сегодня день тоже начинался солнечно. Все уже собрались на улице. Кажется, что за все эти похожие друг на друга дни уже можно было привыкнуть, но в команде все равно царит оживление и возбуждение. Повисает пауза, короткая и емкая: все ждут сигнала на старт. Шерпы перевязывают рюкзаки и крепят их ко лбу. Ганга говорит «джом-джом» – и группа бодро трогается в путь. Лев помахивает трекинговой палкой. Первым делом он бормочет песню. Почему-то поет «Прощание славянки» в версии Галича:

Неоглядная даль и ширь, но только не степная, а горная. Про какую ненаглядную он поет? Кто хмурит брови? Его женщины вроде веселые, а Мила так далеко, что он о ней почти забыл.

Лев вдруг вспоминает, как прощался с Милой. Такси пришло в 4.30 утра. Рюкзак был уже собран – он все подготовил, когда Милы не было дома. Накануне она пришла не поздно (неужели захотела напоследок пообщаться?), улыбалась, шутила. Лев приготовил салат, жареные кабачки – все как Мила любила. Они сели друг напротив друга на кухне. Налили белого охлажденного вина…

Лев ждал, что Мила пожелает ему счастливой поездки, но она молча жевала, отпивала вино маленькими глотками и смотрела в основном куда-то Льву за плечо.

– За будущую встречу… чтобы встретились, – сказал он, как будто уезжал на войну. Смущенно улыбнулся.

Они чокнулись.

– Конечно, встретимся, – повторила Мила, – на этом свете или на том.

– Ну и шуточки у тебя, – покачал головой Лев.

– Кто у нас все время про смерть…

Неужели он так часто говорит о смерти?

– А ты?

– Я про это не парюсь, – сказала Мила.

После этого говорили уже совсем мало. Лев любовался Милой, Мила думала о чем-то своем. Потом она сказала, что завтра у нее сложный день, и они отправились спать.

В 4 утра завибрировал будильник в наручных часах. Лев, стараясь не кряхтеть, осторожно выбрался из-под одеяла. Душ, чистая походная одежда – и вот, новенький и бодрый, Лев стоял над Милой и мучительно думал, будить ли ее, звать ли, чтобы она его проводила. Решил все же: будить.

Мила накинула цветастый халат и выползла в коридор. Теперь они оба были смущены. Лев обнял ее и усадил рядом с собой посидеть на дорожку; Мила отчаянно зевала.

– В добрый путь, – начал Лев. Он чтил ритуалы.

– В добрый, – эхом повторила Мила.

Лев посмотрел в ее серые выцветающие глаза и преисполнился безнадежной любви. Встал, тронул за руку, надел рюкзак и, не оглядываясь, вышел за дверь.

И теперь он в горах, а она где-то там, в призрачном огромном запруженном людьми городе. Там все сложно и запутанно, а здесь, кажется, совсем просто: шагай себе вперед и продолжай в ритме шагов бубнить:

Да, в поход явно пора – наступил новый день. А вот на какую он идет войну и что это за «ставка» – Лев не знал. С молодости он любил эту песню и пел ее во всех походах – бормотал себе под нос. А что за война и почему военный марш привлекает его, сугубо гражданского человека…

* * *

Лев специально выжидал, чтобы группа растянулась, женщины пристроились друг к другу, – и тогда выбирал себе собеседника.

Иногда, если Фло была одна, он набивался в компанию к ней. Хорошо, что ей все интересно, а у него уже случилась большая жизнь – и теперь можно, коротая длинную дорогу, травить байки: и про школу, и про университет, и про путешествия – а Фло была благодарным слушателем. А еще оказалось, что ей очень интересна его работа. Его больше интересовали любовь и походы – а Фло спрашивала про бизнес. И, конечно, с энтузиазмом болтала сама.

Рассказывая Фло про себя, Лев воодушевлялся, возбуждался, с удовольствием вспоминал приключения молодости. Хвастался, какой он был смелый, и какие у него были девушки, и как круто он покорял вершины. А Фло тут же подхватывала – и оказывалось, что она тоже дружила и спала с мальчиками и девочками самыми необычными и даже знаменитыми, а еще она залезла на немыслимую высоту в Андах и участвовала в каких-то крутых международных проектах – в общем, выглядело так, что за свои без хвостика тридцать она «наприключалась» ничуть не меньше, если не больше, чем Лев за шестьдесят два… теперь уже шестьдесят три. Лев с болезненным вниманием слушал про ее бой- и герлфрендов и с грустью убеждался, что все они были ее сверстники – и не мелькнуло среди них никого близкого не только к шестидесяти, но даже к сорока. Так что возрастного разнообразия не наблюдалось. Да и он, Лев, в двадцать не был бы счастлив спать с пенсионеркой. В общем, ничего ему не светило…

Но объединиться с Фло удавалось не всегда. Иногда она уже болтала с Юдит, и тогда Лев шел к Ксении. Перед ней он не хвастался и не распушал хвост. Контакт у них был домашний, как будто они прожили вместе целую жизнь. «Какой она хороший друг», – говорил себе Лев. А еще он думал о том, как ему нравится Фло и как ему повезло, что она ничейная, пошла в путешествие и он каждый день может наслаждаться ее близостью. И он не переставал думать про Фло даже тогда, когда шел с Ксенией.

А вот от Юдит Лев держался подальше. Она его тревожила. Если Фло беседовала с Ксенией, Лев старался отстать и побыть один. И это было отдельным наслаждением. Мозг напитывался кислородом, мелькали картины прошлого, перемешивались с видами гор, рек, облаков, образами путников, и постепенно Лев окрылялся, его охватывала беспричинная радость, и он уже не думал о своей старости, верил, что они найдут Караван, и Фло станет его женой, и политические лидеры помирятся, и даже Мила посмотрит снятый им фильм и восхитится.

* * *

В середине дня начинали сгущаться тучи, солнце уходило, из-за гор задувал холодный ветер. Они находили ложбину, защищенную от ветра, и садились на дневной перекус. Грели на газу чай и ели тибетский хлеб, закусывая его твердым соленым сыром. Даже если по дороге были гестхаусы – а их встречалось немало, – четверка предпочитала перекусить под бездонным небом.

И опять вверх. Вместе с шерпами и европейцами, яками и портерами, молодыми и старыми, которые растянулись по тропе, заполонили ее и как муравьи ползли в обе стороны.

До обеда группа шла ровно: впереди Ганга, а потом цепочкой или парами остальные. А после обеда начинала растягиваться. Ксения держалась близко к Ганге. И Юдит, на удивление, несмотря на свои габариты, шла быстро. А вот Фло довольно часто отставала, и тогда ее поджидал Лев. Порой Лев плелся сзади, а спина Фло маячила перед ним.

Потом начинался дождь – обычно после четырех вечера. Куртки были непромокаемые, а дождевики только мешали, так что они накрывались капюшонами и продолжали свой путь.

Последние часы идти было трудно. Камни намокали и становились скользкими, ноги приходилось ставить с осторожностью. Болели плечи – пусть от очень легкого, но все же рюкзака. Как же шерпы тащат настоящий груз? Под курткой было мокро – то ли от просачивающейся сверху влаги, то ли от пота. Ныли ноги.

Часов в пять уже можно было присматривать гестхаус. Как только впереди показывался поселок, сердце Льва радостно билось: «Отдых, отдых!» Еще только пять? Ничего страшного – можно и в пять. Вот Ганга, похоже, совсем не уставал. Шел с небольшим рюкзачком, не спешил, следил, чтобы никто не потерялся. Он первый заходил в гестхаус. Иногда радостно махал рукой: «свободно». Или возвращался своей упругой походкой: «мест нет». Лев вздыхал, группа ползла дальше. Ближе к вечеру сил на разговоры не оставалось – шли молча, смотрели себе под ноги, хотя, казалось, болтать было бы проще – быстрее бежало бы время. В молчании оно растягивалось, превращаясь в жвачку.

…Сегодня не везет: вот уже в трех гестхаусах нет мест. Наконец, в четвертый их пускают: есть две комнаты – для женщин и отдельно для Льва. Лев снимает с плеч рюкзак и плюхается рядом. Какое невероятное удовольствие! А если никуда не ходить, а просто надеть и скинуть рюкзак? Никакой радости.

Лев на гудящих ногах идет в свою комнату. Его рюкзак уже стоит там – его принесли заботливые шерпы. Вот он, миг блаженства! Он потерпит еще несколько минут, прежде чем вынуть спальник из рюкзака, стащить с себя ботинки, штаны и лечь на кровать. Тут можно закрыть глаза – главное не уснуть – и подумать о чем-нибудь отвлеченном… Бедный Йосеф… Наверное, политики уже договорились… Как хорошо, что нет интернета… Лев представляет себе, как в комнату заходит Фло, сбрасывает одежду и залезает к нему в спальник – нежная молодая кожа пугливо и ласково прижимается… нет – страстно и жарко льнет – к его старому телу… нет, нет – проснуться, проснуться, никакая Фло не пришла. Лев проводит ладонями по своему животу, груди, плечам. В Москве тело казалось дряблым, старым – а сейчас как будто подобралось, подтянулось. Вечером фантазии о Фло мучительны. Тем более, что она рядом, за стенкой. Лежать больше нельзя. И Лев отправляется в душ.

До чего же это нелепое сооружение: бетонный холоднющий пол и лейка, прилаженная сверху. В лейке горячая вода, тянешь за веревку – лейка наклоняется и обжигает тебя кипятком. Вода гулко плещется на пол и устремляется вверх паром.

Чистый и довольный, Лев отправляется на ужин. Около печки он замечает женскую фигуру, которая кажется ему знакомой. Пестрое платье из лоскутков и синие гольфы – как девочка, но уже старушка… Две милые косички… Даже издали Лев знает, что в одну косичку вплетена голубая прядь и ее кокетливый хвостик высовывается и упирается в ухо… Так и есть. Сейчас она начнет расплетать косы? Да, начала. Лев скользит по ней взглядом и заранее знает все, что увидит: грубая ткань платья, морщинистая шея – около подбородка должна быть особенно глубокая морщина – вот она, на месте; накрашенные губы, справа краска чуть уползла вниз… Откуда все это ему известно? Он смотрит ей в глаза – карие, еще не замутненные возрастом – глаза юной старушки – он как будто видит сон, а она улыбается ему в ответ…

И тут входит Фло – вымытая, как и Лев, с влажными парящими волосами. Фло обращается к старушке – они, похоже, уже познакомились – и начинает болтать. Это французский, она француженка – ну точно, он встречал ее год назад и немного пообщался! Сон рассеивается. Фло и француженка весело щебечут. Лев ничего не понимает, но с радостью слушает французскую речь. «Вот откуда я так хорошо знал, как она выглядит: я намеренно пытался запомнить все детали ее внешнего вида. И думал, что все равно забуду. Но не забыл. Я – не забыл! – Льва невероятно радует этот факт. – Почему же голубая прядь опять упирается в ухо? И почему я точно знал, с какой стороны размазана помада? Потому что у нее всегда прядь упирается в ухо, и она одинаково плохо красит себе губы».

Входит Юдит. Фло оставляет старушку, плюхается на стул и рассказывает Юдит, как она устала, и какие у нее оказались мокрые носки, и что носки она разложила на полу, но они все равно не сохнут, и завтра придется нести их в отдельном пакете… или надевать мокрыми на ноги. Лев светится, глядя на нее, и хочет коснуться ее мокрых волос, но остерегается. А Фло продолжает щебетать, говорит, что сегодня хочет опробовать камеру.

Надо настроить диафрагму, выдержку, фокус. Батарейки потом придется зарядить, конечно… Вечером, когда все будут болтать перед сном, она прикрепит камеру к спинке кровати и включит на автоматическую запись. И для блога будет материал. Тут подтягивается и Ксения – и они вчетвером выбирают один из двух неизменных пунктов меню: рис, жаренный с овощами, или лапша с курицей…

* * *

Мерно гудит огонь. Закат давно погас. Француженка досушивает волосы у печки. Лев не видит, но будто кожей чувствует огромные горы за окном. Где-то далеко за этими горами – Москва. Он пытается представить себе Милу. В Москве ранний вечер. Где она? Может быть, когда Лев уехал, она перестала возвращаться за полночь? Может быть, она уходила из дома, чтобы не встречаться со Львом? Это мысль пришла ему в голову впервые и очень его удивила. Лев всегда стремился к Миле, а она сторонилась его. И вот он за тысячу километров, а она одна. Не одна – с друзьями. Все как она хотела.

Лев уже не слушает разговор Фло и Ксении (Юдит в основном молчит), его усталые мысли бродят вдалеке. Он представляет себе Майю Адлер. Что она делает? Как справляется с горем? Она сидит в пустом доме и плачет? Или скачет с шашкой наголо на осле? Сколачивает коалицию, выступает в конгрессе? Чтобы – что?.. Отомстить за своего мужа? Кому? Наиля и так ждут суд и наказание. Отомстить Юсуфу Хубраку? А если это не он? Ненависть разлита в мире, а Наиль лишь выступил ее проводником. Он был заражен ненавистью – и не требовалось никакого Юсуфа Хубрака, чтобы Наиль убил Йосефа. Мир не готов к добру, к которому призывал Йосеф Адлер. Мстить – не выход. Неужели надо подставить вторую щеку? Простить? Но и это ничему не поможет. Доброта никого не впечатлит. Только покажет слабость – подольет масла в огонь. Простить нельзя отомстить – без запятых. А если мстить, то кому? Юсуфу Хубраку, который, скорее всего, не виноват? И тем самым развязать войну? Ядерную войну?

Лев видит, что всюду тупик. Светлые намерения Йосефа Адлера раскачали лодку и привели к катастрофе. Цугцванг: любой ход ухудшает положение.

Ему вспоминается древний текст про Огонь и Воду, который читала Юдит. Огонь догорает. Он глядит в темноту окна и представляет себе далеко в горах людей Воды. Замедленных и тягучих. Бессмертных. Медитирующих. Может быть, пусть себе медитируют, а человечество сгорит в пожаре атомной войны?

«Почему это меня так терзает? Люди часто ждут апокалипсиса, но он никогда не случается».

Лев вздрагивает, трясет головой и понимает, что, погрузившись в свои думы, почти заснул. Перед ним стоит остывший чай. Печка уже молчит – пламя утихло. Ксения пишет в общей тетрадке – она ведет дневник ручкой, по старинке. Фло общается с телефоном. Тут нет связи, но она удивляется, морщит лоб, пишет, будто получает ответ, расстраивается. Какое выразительное у нее лицо! Неужели ее собеседник – это телефон? А Юдит застыла. В полумраке ее каменная маска кажется особенно массивной и жесткой. Она не читает, ее руки в покое. Она – сфинкс.

– Наверное, пора спать, – говорит Лев, и, сгорбившись, шаркая, бредет в свою комнату.

Тут все стылое. Он нагибается, смотрит в маленькое окошко и замечает звездочку на небе. Улыбается. Дождь кончился, развиднелось. Можно выйти на улицу и погрузиться в звездное небо, Млечный Путь. Но лень – сегодня точно лень. И даже чистить зубы лень – утром чистил же… Лев засовывается в спальник. Берет телефон и открывает книгу. Вот оно – блаженное время одиночества. В полной темноте. И никакой Фло не нужно. Он устал, он хочет погрузиться в грезы и заснуть.

Лев читает романы – медленно, каждый день буквально несколько страниц. Последний месяц он читал Юкио Мисиму – «Жизнь на продажу». Про человека, который расхотел жить и потерял страх смерти, а потому решил продать свою жизнь. Удивительная история. Потерял ли он, Лев, страх смерти? Вообще да – он не боится умереть. Но если он пойдет по леднику с трещинами, закрытому снегом, где в любой момент можно провалиться, ему будет страшно. А герою Мисимы не страшно – он действительно готов умереть прямо сейчас. Интересно. Лев заранее подключает телефон к зарядке, потому что глаза закрываются. Руки с телефоном приземляются на грудь – и Лев спит. В горах Непала ранняя ночь. В Москве – еще вечер. Мила дома – она пишет Льву письмо. Дома и Майя Адлер. Она перечитывает письма Йосефа, и ее снова охватывает отчаяние. Отчаяние переходит ярость. Ярость в решимость. Она знает, что будет делать.

* * *