Удивительно, как могут раздражать мелочи. Носки. Фло ходит в трех парах носков и развешивает их по палатке так, что они оказываются в пределах досягаемости моего обоняния. И мой нос, надо сказать, их чувствует. Фло всем рассказала, что у нее пахнут ноги и легко образуются мозоли. (Интересно, зачем мне это знать?) И потому она меняет носки на каждом привале – сменные привешивает на веревочке сбоку к рюкзаку. Так и идет, помахивая носками как крыльями. И все бы ничего, если бы она эти носки не прикрепляла потом прямо к крыше палатки. Они болтаются над спальниками и благовоняют. Я человек деликатный, и просить прибрать носки мне, честно говоря, неудобно. Пробовала аккуратно поинтересоваться, не взять ли ей хорошие влагоотводящие носки и перестать их менять так часто. Даже предложила свои запасные. Фло презрительно сморщила нос и отказалась. Сказала, что у нее особенные ноги, которые мне не понять, – и они не выносят никакой влаги. Интересно, почему мой нос должен выносить запах этой влаги?!

Пишу – и самой стыдно. Хочу быть невозмутимой, как Юдит, – но только она все время в своем параллельном мире, а я хочу быть здесь и сейчас – просто смотреть на горы.

Очень длинная долина. И вся завалена камнями. Продвигаемся медленно – никто из наших к такому не привык. Особенно долго ждем Фло. При такой черепашьей скорости возникает чувство, что долина не кончится никогда.

Помню, еще недавно я писала, что хочу замедлить время. Прошло несколько дней – и на тебе: хочется ускориться! Так непоследователен человек…

* * *

Маленькая каменистая площадка, окруженная тяжелыми камнями с рваными тенями. Они защищают палатки от ветра. В небе протекла тонкая струйка лунного света. В отдалении угадываются горы. Три палатки: маленькая для Льва и две побольше – для женщин и шерпов. Две темные и безмолвные, только палатка женщин светится изнутри огоньками, слышатся голоса.

– У кого есть крем для рук? Руки отсохли просто. Невозможно!.. (Это Фло.) Ты же видишь, я не пользуюсь кремами. (А это Ксения.) Кожа трескается. Смотри. Черт. Потрогай. Вот здесь. (Фло.) Шершавая. (Ксения.) Трескается. Не чувствуешь? Почему в аптечке нет крема. (Фло.) Я, когда собирала аптечку, не взяла. (Ксения.) Черт. И лицо шелушится. На лицо наплевать – я не собираюсь быть красивой. Мужчин привлекает не красота, а феромоны. А руки потрескаются. Разве в аптечку не кладут крем? (Фло.) Нет, у каждого свое. (Ксения.) Черт. Юдит, у тебя нет крема? (Фло.) Нет. (Юдит.) Видишь, Фло, мы не типичные женщины – ты должна радоваться – мы не подвержены женским стереотипам. (Ксения.) Руки растрескаются. Может, их маслом помазать? У шерпов же есть какое-нибудь масло?.. (Фло.) Наверное, есть. (Ксения.) Посмотри, эта мозоль не порвется? Где фонарик… Мне кажется, эта мозоль скоро порвется! Что будет, если порвется мозоль?.. (Фло.) Не очень приятно… Но мне кажется, еще далеко. Ты пластырем не заклеиваешь? (Ксения.) А надо пластырем? (Фло.) Утром заклею тебе – напомни. (Ксения.) Вы считаете, я много ною? (Фло.) Ну… немножко жалуешься. Нормально. (Ксения.) Я думаю, вы во мне разочаруетесь. Юдит, ты во мне разочаровалась? (Фло.) Чтобы разочароваться, сначала надо очароваться. (Юдит.) Сколько нам еще идти? (Фло.) Семьсот семьдесят семь тысяч шестьсот шестьдесят шесть секунд. (Юдит.) Откуда ты только берешь эти цифры? Не, я серьезно: откуда? (Фло.) Идти докуда? Ты о чем спрашиваешь, Фло? До перевала? До встречи с Караваном? До конца путешествия? (Ксения.) Просто спрашиваю. (Фло.) Мы в самом начале. (Ксения.) Я обновила расчет. Мы прошли больше половины пути. (Юдит.) Больше половины какого пути? (Ксения.) Я устала. (Фло.) Ты еще не втянулась. (Ксения.) Кошка сначала не любила пылесос, а потом втянулась – и ей понравилось… (Фло.) Фло, ну ты же была в трудных путешествиях. Ты же рассказывала… Про Анды… (Ксения.) Не надо мне тыкать Андами! (Фло.)

Повисает тишина.

– Не обижайся. Давайте спать. (Ксения.) Я не обижаюсь. (Фло.)

Свет в палатке гаснет. Снизу наползает тьма. Она затопляет звезды, закрывает тонкий серп луны, поглощает камни, скалы, продавливает и растворяет крыши палаток.

* * *

– Мистер Лев, кофе!

Лев и не заметил, как настало утро. После трудного дня, а затем ночевки на коврике на камнях ноет тело. Очень холодно – подзнабливает. Очень горячий кофе. Сумасшедшая красота рассвета. Солнце еще не показалось из-за гор, но алая заря заливает небо. Утром особенно чувствуется пространство – как будто Лев находится внутри гигантской светящейся пирамиды.

Помятые выползают из палатки женщины. Злое лицо Фло с заспанными немытыми глазами. «И такую ее хочу».

Женщины кучкуются у ручья и пробуют умываться. Холод такой, что в воду страшно сунуть палец. Полощешь рот осторожно-осторожно, преодолевая ломоту в зубах.

Можно пристроиться у костра, который разожгли шерпы. Они в легких флисках, чему-то радуются, накладывают кашу. Лев продолжает смотреть на Фло. Почему у нее такое злое лицо? Молчит.

Лев приближается, кашляет, готовится:

– Доброе утро!

Фло что-то неразборчиво бурчит в ответ.

Сборы проходят почти в полном молчании, лишь иногда кто-нибудь говорит что-то односложное по делу. Кажется, что никому не хочется лишний раз разлеплять губы.

Через час они опять идут. Льву сегодня не поется. Он мучится неулыбчивостью Фло.

Тропа сразу лезет вверх по разрушенной скале. Путники переваливают небольшой гребень, журчание ручья остается позади – и их окутывает плотная тишина.

Лев чувствует, как тело постепенно оживает. Поднимающееся солнце согрело один бок. Ганга забирается все выше. Начинается осыпь: пытаешься идти вверх, а нога вместе с мелкими камнями съезжает вниз – и мысли Льва становятся такими же сыпучими и неоформленными.

Привал. Лев неспешно беседует с Ксенией, Юдит и Фло молчат. Молчание Ксении в порядке вещей, но почему Фло сегодня такая тихая?

На втором привале Лев подсаживается к Фло и тихо спрашивает:

– Что с тобой? Ты себя плохо чувствуешь?

– Все хорошо.

– Уверена?

– Не приставай.

Лев опускает голову и отходит.

Тянется призрачный день. Солнце поднялось и опять клонится к закату. Группа растянулась. Впереди маячит Ганга, за ним четко, будто приклеенная, идет Ксения, чуть поодаль от них – Юдит. Лев все больше и больше отстает. А позади всех плетется Фло – ее поджидают шерпы с грузом.

Лев совсем устал. Если раньше он не проверял время, а привал воспринимал как нежданный подарок, то теперь вытрясает часы из рукава каждые пять минут. Полчаса до привала. «Шагаю». Двадцать шесть минут до привала. «Надо обойти скальный выступ. Какой же тут крутой подъем – почти скалолазание». Лев никогда не был скалолазом. Часы… «Нет, не надо смотреть, прошло не больше пяти минут». Шаг и еще шаг. «Ладно, посмотрю…» До привала двадцать две минуты. Неужели прошло только четыре минуты? «Где Ганга? Куда он делся?» Вон они – группа из троих – пробираются сквозь кустарник. Кустарник цепляется за штаны и тянет назад. Нет сил выбирать дорогу. «Зачем я здесь? Старик. Сдохну. Буду валяться, как дохлый сурок». А Фло отстает еще больше. «Ладно я – старая кляча. Фло ходила по Андам. Что Фло? Меньше всего я хочу сейчас секса с Фло». Пыльные потрескавшиеся губы. Надо взять у Ксении помаду. «От поцелуя не будет никакого удовольствия». – «Успокойся, Лев, никто не собирается с тобой целоваться». – «Почему не собирается? Вот Юдит точно не против…» – «Я – против». – «Сколько времени? Я отвлекся. Хорошо, что я отвлекся». 14 часов 22 минуты. «Это значит… сколько я иду? Сколько до привала?» Лев с трудом складывает и вычитает цифры. До привала остаются утомительные восемнадцать минут – восемнадцать минут, которые никогда не кончатся.

Вокруг Лев уже не смотрит. Окружающий пейзаж весь день не менялся: бесконечное плато с наваленными камнями и тонкая тропинка, которая пробирается между ними. Лев глядит только на тропу – только на тропу, на камень, куда он должен ступить прямо сейчас. Утомительно однообразные камни. Вечная тропа.

Нет, не однообразные. Вот этот камень почему-то мокрый. Из серого он стал темно-зеленым. И еще один мокрый синий камень. Насколько красивее камни, омытые водой! А этот камень как будто покрыт ракушками. Какой интересный эффект – это окаменелые ракушки… Аммониты? Да, аммониты – редкое слово проступает в памяти. Сколько им лет? Миллион? Или миллионы? Как давно здесь было море? И вот теперь дождь… Дождя не было уже много дней – почему же они мокрые? Пусть не дождь, может быть, ручей. Я не вижу ручья… Они что – ожили? Какая странная фантазия… Аммониты – ожившие и ставшие мокрыми через миллионы лет. Тропа наполняется неглубоким слоем воды. Лев ступает по воде и видит все больше и больше окаменевших ракушек, аммонитов и каких-то других морских существ – крабов, звезд, осьминогов… По ним течет вода, и кажется, что они шевелятся и даже плывут. Вода поднимается и заполняет всю тропу – тропа превращается в реку. Река уже достаточно глубокая, чтобы затекать в ботинки. Лев думает, что можно подняться на большие камни и прыгать по ним, но ленится и продолжает топать по реке. Ботинки становятся тяжелыми от воды, Лев с трудом вытаскивает завязшую ногу и плюхает ею о дно. Как там женщины? Как им идется? Мысль проносится, но не порождает действия – Льву не хочется поднимать голову. А когда он все же заставляет себя посмотреть вперед, то видит там расчищенную от камней поляну с белоснежным шатром на ней. «Сколько сейчас времени? Я совершенно забыл о привале…» Лев сдвигает рукав с часов и видит 14 часов 22 минуты – до привала остается восемнадцать минут… опять восемнадцать? Около шатра – это, наверное, такая палатка? сшитая из белой ткани? – сидит на камне старик. Он встает навстречу Льву и протягивает ему руку.

– Частенько теперь мы с вами встречаемся, – говорит он.

Подходят женщины.

– Чай? – предлагает старик. На очаге рядом с шатром шипит и плюется кипятком черный чайник.

Усталость Льва отступает. Человек! Они встретили живого человека! Тропа не пуста! Путники лезут в рюкзаки, достают кружки, а старик разливает всем чай. Они рассаживаются рядом с ним. Он явно соскучился по людям и оживленно рассказывает о себе. Да, он альпинист, который четыре раза покорил Эверест. А теперь просто гуляет. Не любит тропу к Base Camp – она слишком людная, предпочитает затерянные тропы – вот как эта. Необычная палатка? Да, он сам сшил ее из парашютного шелка. «Как мы в молодости!» – радуется Лев. Ходил ли он дальше по этой долине? Конечно. Она идет к перевалу. И отсюда через несколько перевалов можно перейти в Китайский Тибет. Только надо будет подняться очень высоко и пройти по снегу. Горы могут и не пустить. Не всех пускают. Видел ли он караван купцов? Старик начинает веселиться.

– Вы взаправду хотите с ним встретиться?

– Да. Мы не просто туристы, у нас экспедиция – мы в поисках Каравана.

Старик неизвестно чему смеется и не отвечает.

– Вы знаете про Караван? Почему вы смеетесь? – Фло требует от него ответа.

– Нет, я, конечно, ничего не знаю и никогда не видел Караван. Это миф. Я слышал рассказы о Караване от старых альпинистов. И от шерпов. Знаете сказку про «черного альпиниста»? А в этих местах рассказывают о Караване, который перелетает перевалы.

– Вы очень бодрый, – говорит Фло. – Сколько вам лет?

– Догадайся. – Старик прищуривается.

– Семьдесят, – решительно заявляет Фло.

– Бери выше.

– Восемьдесят?

– Неужели вам девяносто? – включается Ксения. – Я много ходила по здешним местам, и мы ни разу не встретились…

– Может, я как Караван, – шутит старик, – миф? Потрогайте меня: я вам, случаем, не снюсь?

Фло деловито ощупывает его штормовку, сделанную из темно-зеленой ткани.

– Брезентовая, – объясняет старик, – из прошлого века.

– Сто двадцать, – говорит Юдит.

Лев и женщины с удивлением смотрят на нее. «Неужели она имеет в виду возраст старика? Это же шутка, да?» И тогда Лев отчетливо вспоминает этого старика, и еще вспоминает, что год назад в их прошлую встречу старик уже так шутил: сказал, что ему сто девятнадцать и жить ему остается один год. Но как Юдит узнала об этой шутке? Или это была не шутка? И Лев вспоминает, что Юдит кричала ему в спину: «Через семь дней спроси у старика!» Сколько прошло с тех пор? Забыл… Чертовщина какая-то… И о чем он должен у него спросить? О том, кого ему любить? Лев бросает взгляд на Юдит. Ее лицо бесстрастно.

Путешественники допивают чай и прощаются со стариком. Когда они возобновляют путь, Лев чувствует, что очень хорошо отдохнул. Камни опять стали серыми и сухими. «Сколько, интересно, мы просидели вместе с ним?» – Лев сдергивает рукав. Сейчас 14 часов 22 минуты. «А когда мы остановились?» Лев не может этого вспомнить. Он очень ждал привал – но во сколько? Все стерлось из памяти. Когда следующий привал? Лев чувствует, что усталость опять расползается по телу.

* * *

К вечеру путь преградил небольшой поток. Шерпы отправились искать переправу. Проверили пониже, потом повыше. Внизу река водопадом срывалась с края плато, выше по течению путь преграждала отвесная скала. Поток не выглядел уж очень широким, и шерпы в нескольких местах попробовали перебраться по камням, но протерпели неудачу. Тогда один из них сменил ботинки на вьетнамки, взял в руку конец веревки, другой рукой оперся на палку и вошел в воду. Он продвигался очень медленно, покачивался, нащупывая палкой и ногой устойчивый камень. Вода набросилась на него… захлестнула до пояса… шаг… еще шаг… еще – и шерп упал в воду и поплыл. Спустя полминуты он уже зацепился за камень на другом берегу и выкарабкался на сушу. Насквозь мокрый, он засмеялся и что-то закричал своим товарищам, только за шумом воды ничего не было слышно. Теперь веревка пересекала реку. Шерп закрепил ее на дальнем берегу, и следующий шерп шел уже с рюкзаком, держась за веревку. Очень медленно, боком к несущемуся потоку воды. Он не упал, хотя тоже весь вымок.

Когда шерпы перенесли рюкзаки, настала очередь белых людей. Первым пустили Льва. Он не захотел мочить одежду и снял не только ботинки, но и штаны. Переходить реку нужно было в сандалиях, чтобы не распороть ногу об острый камень. Шерпы решили, что сам он не удержится, и надели на него обвязку, прикрепив ее к веревке карабином. Лев вступил в воду. Страшно. Невероятно холодно – ломит ноги. И не побежишь ведь – нужно нащупать проем между камнями, закрепиться, перенести вес… Чем ближе к центру реки, тем мощнее поток – давит и опрокидывает. «Да, без веревки я не устою – понесет меня поток, стукнет головкой о камушек, сбросит в водопад». Шаг, еще один чертов шаг. Стремнина позади. Лев выбирается на берег и победно смотрит на шерпов. Стресс и холод пошли ему на пользу – усталость отступила.

Следующей идет Фло. Она лезет в воду в брюках, наотрез отказавшись надеть обвязку. Берется двумя руками за веревку и семенит по воде. Медлит – никак не может нащупать ровное место. Ступает, проваливается, тонкие пальцы отрываются от веревки – и Фло как-то игрушечно, будто бы дурачась, соскальзывает вниз. Серебряная струя накрывает ее, текучий плед обнимает тело. «Почему я разрешил ей идти без обвязки? Кто отвечает за безопасность?» Спеленутая водным саваном, она плывет головой вниз. «Почему на ней не надет шлем? У нас нет шлема? Кто отвечает за безопасность?!» Радужный водяной сверток несется на расписной камень, разделяющий реку на два рукава. Утыкает Фло головой прямо в камень – мягко, нежно. От невыносимости бытия Лев закрывает глаза, а когда открывает, Фло плывет ниже камня. Жива? Вот-вот поток скинет ее вместе с водопадом. Молодой шерп, который первый переходил реку, бросается в воду ей наперерез. Фло серебряной лодочкой несется к обрыву. Шерп в несколько рывков догоняет ее и хватает за ноги, затем отталкивается от камней и устремляется к берегу. Через несколько секунд он вылезает из воды и подтягивает к себе тело.

Лев бежит к ней, спотыкаясь о камни. Она недвижима, крови на голове не видно… Умерла? Рядом шерп, только они на этом берегу реки, остальные далеко. Лев смотрит на невероятно красивое хрупкое лицо Фло – умиротворенное, омытое горной водой. Спящая красавица.

Фло открывает глаза. Ее лицо искажается – болью, злостью. Она садится и начинает надсадно кашлять. От кашля ее рвет. Лев поддерживает ее за лоб.

– Уйди, – шипит на него Фло. Лев смотрит на нее растерянно. – Не трогай меня!

Лев делает шаг назад. Фло встает, шатается и идет к реке. Не видно ни одной царапины. Фло плещет воду в лицо, полощет рот.

Затем переправляются Ксения, Юдит и остальные шерпы. Ксения и Юдит надевают обвязки и тщательно их проверяют, шерпы идут, держась за веревку рукой. Последним переходит Ганга и переносит веревку на дальний берег.

Все на месте. Лев растерянно оглядывает своих товарищей. Все здесь, все живы. Солнце касается горы – ходовой день закончился. Шерпы принимаются ставить палатки.

* * *

Помогая обустраивать лагерь, Лев то и дело поглядывал на Фло. Она сидела на камне в стороне и не шевелилась.

– Давай одеваться, – сказал ей Лев, – холодает.

Фло оставалась неподвижной.

– Как себя чувствуешь?

– Нормально.

– Помочь тебе распаковать рюкзак? Хочешь, найду штаны? Флиску?

– Оставь меня!

Это прозвучало грубо. Лев поежился и отошел.

Солнце зашло за гору. В долине, залитой неподвижным светом, темнело и холодало. Зато разгорелись контуры гор на фоне светящегося неба. Трещал костер, позвякивал половник, которым Ганга мешал суп. Чуть поодаль шумела река, которую они только что перешли. Мир пребывал в покое. А душу Льва разъедала тревога. О чем он тревожился? Фло не пострадала, шерпы добры и заботливы – с ними не страшно. И даже атомная война, похоже, не началась. И однако же река, которая чуть не унесла Фло, ее злость, убийство Йосефа, неизвестность – все это смешивалось в один клубок и грызло Льва, мешая насладиться вечерней безмятежностью.

Он налил в миску суп и понес Фло. Она по-прежнему сидела в мокрых брюках, в спортивной рубашке, без флиски.

– На, поешь, – сказал Лев, – горячее.

– Не хочу.

– Фло, ну как так? Пора одеться и поесть.

– Оставь меня.

Лев поставил суп на камень и отошел. Налил себе, начал, обжигаясь, хлебать вкусное варево. Глядел на темнеющее небо, пытался внимать величественной красоте вокруг – и не мог, потому что весь был заполнен тревогой.

Когда совсем стемнело, Лев заметил, как Фло поднялась и стала копаться в своем рюкзаке. Хорошо. Затем влезла в палатку.

Льва немного отпустило.

* * *

Невиданной красоты заря освещала каменный каньон, и светлую реку, и дальние ледники. Лев отдернул полог палатки и невидящим взглядом обвел пространство. Он знал, что все плохо. «Почему я так себя чувствую? Как будто случилась катастрофа…» Может, действительно что-то произошло? Началась атомная война? «Мы ее не услышим, не увидим, но останемся в этих горах одни. Ветер принесет радиацию, и мы медленно, в мучениях умрем». Нет, не надо себе врать. Все дело во Фло. «Вдруг она больше не будет со мной разговаривать? Не улыбнется? Наш путь станет похоронной процессией». Преодолевая нарастающую кататонию, Лев вывалился наружу, растер глаза и пополз к ручью чистить зубы. На берегу уже стояла Фло. Лев взглянул в ее лицо и, не успев испугаться, услышал:

– Я пойду назад.

– Назад?

– Я возвращаюсь.

– Почему?

– По кочану. Я не обязана перед тобой отчитываться.

Лев ошеломленно замирает и смотрит на нее просительно. Как щенок, которого стукнули тапком. «А мы? Кто будет оператором?» На самом деле с современной техникой это несложно. Но в чем останется смысл путешествия? Годами уныло таскаться среди холодных пиков в поисках призрака? «Как хорошо это делать с Фло… Как глупо без нее…»

Фло отворачивается и начинает собирать вещи.

Он качается, колеблется в пространстве долины, понимает, что ни одно слово более не подходит. Немота. И тогда он делает шаг к Фло, трогает ее за плечо и говорит:

– Подожди.

Она резко разворачивается и бьет его ладонью по лицу.

– Отвяжись! Не трогай меня! Я не давала разрешения!

Вот теперь щенок и действительно получил тапком по морде – он скулит и уползает.

С Фло вызывается поговорить Ксения. Она уводит ее к скале и мучает вопросами. Зачем? И почему? Не стоит ли переждать?

Ведь Фло знает по своему опыту, что в путешествии бывают кризисы… Наверное, это кризис. Потом Фло будет жалеть.

Фло не смотрит на Ксению и отвечает односложно. Она ошиблась. Она не готова к такому путешествию. В Андах было иначе. У нее есть право.

– Конечно, у тебя есть право, – отвечает Ксения, – но… Ведь ты так хотела!.. А это просто сложности. Первые, будут еще, но все преодолимо!

Фло морщится и огрызается: не надо читать ей лекции, она свободный человек и делает, что хочет.

– Конечно, ты свободный человек – но, может быть, стоит несколько дней потерпеть? Правильно ли так быстро сдаваться?

Фло еще сильнее морщится. Не надо ей навязывать шаблоны. Не надо манипулировать, называя ее решение словом «сдаваться». Она никому ничего не обещала. Она передумала. Она приняла решение.

Ксения извиняется. Она не собиралась манипулировать, но это решение… Ксения не знает, что сказать, чтобы это не звучало обвинением.

Голос Фло сочится какой-то смесью раздражения, сарказма, отчаяния – она будто хорохорится и плачет одновременно. Да, вот такое у нее решение!..

…И тогда Ксения преодолевает себя и решает использовать последний шанс. Она говорит:

– Извини меня. Меня действительно раздражали твои носки. Я говорила раздраженно, я знаю: я так не должна была…

Фло замирает, не донеся до рюкзака пакет, и удивленно смотрит на Ксению.

– Носки?.. Мои носки?

– Ну да, – говорит Ксения. – Грязные носки, которые ты развешивала по палатке.

Острое злое лицо Фло вдруг разглаживается, и она начинает хохотать.

– Носки… – рыдает она, – тебе не нравятся мои носки!.. Так вот в чем дело – все дело в носках!

Фло смотрит на Ксению и плачет – крупные слезы затекают на нос, сталкиваются и капают на землю.

Ксения колеблется, но все же решается и обнимает Фло. Они стоят, качаясь на утреннем солнце, и Фло постепенно успокаивается.

– Тебе лучше? – спрашивает Ксения.

– Да, – говорит Фло.

– Попробуем вперед? – спрашивает Ксения.

– Нет, – говорит Фло.

Они молчат. Фло отстраняется от Ксении.

– Мне нужно в город. В Андах везде была связь… Я понимаю, что это глупо. Я хочу к людям.

– К людям? – удивляется Ксения.

– Да, – поднимает брови Фло, будто втолковывает что-то ребенку, – хочу к людям. Здесь пусто, – она оборачивается к горам и разводит руками, – пусто… Как будто мы последние люди на Земле…

Через час становится понятно, что Фло действительно уходит. Она собрала рюкзак и стоит поодаль, отрешенно глядя на водный поток.

Лев подходит к Ксении и Юдит – они говорят, что экспедицию можно продолжить и без Фло. Жалко, но надо делать то, что решено. Мы же не дети малые: пошел, потом передумал… Решили идти – значит, идем. Один шерп может вернуться вместе с Фло, а Ганга и трое оставшихся смогут нести всю поклажу. Фло – прекрасный оператор, но съемку можно сделать и без нее.

Ганга таращит глаза и ничего не понимает.

– Мисс Фло пойдет назад? Она заболела?

– Немного.

– Поток повредил мисс Фло?

– Чуть-чуть.

– Давайте отдохнем – тут очень хорошая стоянка. Мисс Фло выздоровеет.

– Фло хочет в город.

– Мисс Фло мало весит. Один шерп может взять мисс Фло и понести ее дальше. Другие будут нести рюкзаки.

– Ты очень добрый, Ганга.

Ксению так рассмешил этот вариант, что она подходит к Фло и то ли в шутку, то ли всерьез рассказывает о предложении Ганги. Но Фло все равно, она отрешенно выслушивает Ксению, и ни тени улыбки не мелькает на ее лице. Она решила вернуться – и вернется, даже если ей придется самой перейти поток в обратную сторону. Улыбка Ксении тает. Нет, таких жертв не нужно – есть шерп, который будет сопровождать Фло на ее пути назад.

* * *

Поредевшая группа собирает вещи. Ксения идет к Фло – попрощаться и обнять. Когда и где они увидятся? В Москве?

Фло не хочет обниматься, коротко бросает «пока». Ганга возвещает свое коронное «джом-джом!» – и они трогаются в путь.

Несколько минут спустя Лев оборачивается, чтобы напоследок взглянуть на Фло. Она сидит, отвернувшись, на камне и смотрит вдаль. «Очень грустно. Моя последняя краткая любовь, – думает Лев. – В которой я так и не решился признаться. Я трус».

Они минуют скалы и поднимаются на огромное плато. Здесь уже не растут деревья, зато прямо перед ними раскинулся необъятный голубоватый ледник. С него веет холодом. «Может быть, я больше никого не увижу, – продолжает проваливаться в депрессию Лев. – Не увижу Москву, не увижу Милу. Останусь в одной из трещин этого ледника».

«Или встречу Караван и сольюсь с ним. Буду вечно ходить по кругу».

«Может быть, Караван – это духи? И когда я найду Караван, я тоже умру?»

«А что, если бы я признался Фло в любви? Она бы просто высмеяла меня. Я потерял бы и Милу, и Фло…»

«Я и так потерял обеих».

Ненужные мысли. Надо просто идти.

* * *

Два дня путники шли по плато вдоль голубого ледника. Пейзаж был неземной и очень однообразный. Бесконечные россыпи камней, между которыми лавировал Ганга, выискивая турики. Справа тянулась каменная гряда, слева распластался опаловый ледяной язык, уходящий к хребту. Они держались примерно в километре от края ледника с одной стороны и в нескольких километрах от каменной гряды – с другой. Пространство, которое они преодолевали, напоминало огромное продолговатое блюдо. Лев собрал вместе лоскуты познаний в географии и решил, что блюдо создано ледником, который сползал со склона и, как бульдозер, сгребал камни, формируя насыпь, которую они видят справа, а затем начал таять и отступил – может быть, сказалось всеобщее потепление, – тогда-то и обнажилась каменная подложка, в центре которой они теперь и рассыпаны, как крошки на пустеющем блюде.

Он очень уставал. Уже через несколько часов ходьбы начинал волочить ноги. Разговаривать ни с кем не хотелось. Впрочем, во время пути это было и невозможно – они пробирались среди камней гуськом, а на привалах Лев падал без сил и прикрывал глаза – дремал.

Сквозь скорлупу апатии тюкали одни и те же мысли. «Фло. Моя последняя любовь. Хочу Фло. Надо было признаться в любви».

«Как будто это что-нибудь изменило бы».

«Фло. Надо было признаться в любви. Мой последний путь. Иду в свой последний путь».

«Войны не будет. Останусь в горах. Женщины сложат мне турик. Я умру. И поделом».

«Люблю Фло. Фло».

Эти мысли невероятно надоедали. Они неотвязно вертелись в голове, когда Лев смотрел себе под ноги, выбирая камень, на которой ступить, и когда разглядывал путь вперед, сознавая, что у него нет конца, и когда поднимал взгляд к вечному небу.

«Моя последняя любовь, которую я никогда больше не увижу. Зачем я иду? Зачем тащусь с чужими мне людьми? Почему ухожу все дальше и дальше от Москвы? Не лучше ли вернуться?»

Лев понимал, что в Москве ему делать нечего. Нечего делать и здесь, на этом Марсе. Потому оставалось брести вперед.

Вечером он через силу поел, чуть-чуть поддержал разговор и спрятался в палатку. Навалился тяжелый мутный сон. Может быть, уже действует высота. А наутро снова то же каменное блюдо с подсыхающими крошками-людьми. Ганга, который напевает местную песенку и маячит впереди. И камни под ногами.

«Как Юдит выдерживает этот путь? А Ксения?» Для Ксении это привычно. А Юдит – она же не человек, она робот. А вот Лев рассыпается на части. И с каждым привалом ему все труднее и труднее собирать себя. Нельзя такому нетренированному человеку ходить на высоте. «Надо было бегать, как Мила». Сколько уже прошло дней после расставания с Фло? Два? Или три? Сколько было стоянок? «Не помню. Зато помню Фло. Ее тонкое веселое лицо. Злое лицо. Как она ударила меня. Мы на секунду сблизились». Зачем мы идем? Не будет в этой пустыне никакого Каравана. А если и будет, не выйдет никакого фильма. А если и выйдет, не останется никого в мире, чтобы его посмотреть.

* * *

На какой-то несчетный день пути они увидели, что горный цирк замыкается: впереди вздыбились черные, уходящие в небо горы. Подъем казался отвесным, а прямо в конце плоского склона перед этой черной стеной притулился маленький железный домик.

– Там будем ночевать, – сказал Ганга. – Оттуда начинается подъем на перевал Сонам.

Лев несколько раз переступил на заплетающихся ногах и уронил себя на большой плоский валун. Домик только-только показался за каменным хаосом, до него было еще несколько километров пути. Льву хотелось лечь на землю и больше не подниматься.

Ганга прошел еще с полсотни шагов и остановился, приложив ладонь козырьком ко лбу. Женщины встали рядом. Лев тоже стал рассматривать замыкавшую цирк скалу, уходившую круто вверх, чтобы понять, как на нее взобраться. Он знал, что на склонах, которые издали кажутся неприступными, вблизи обычно обнаруживаются тропы. Но эти скалы выглядели не просто крутыми – от них веяло враждебностью. Было совершенно невозможно предположить, где может скрываться проход.

– Где подъем на перевал? – громко, как мог, спросил Лев.

Ганга услышал и махнул в сторону скалы.

– Я не вижу! Ты уже поднимался на этот перевал?

– Нет! – отозвался Ганга. – Но я найду!

– Давайте завтра отдохнем в домике! – предложил Лев.

– Конечно! – Ганга энергично кивнул.

Последние километры до домика показались вечностью.

Еще издали Лев заприметил у дома что-то вроде башни. Вблизи стало видно, что к дому притулился огромный высохший можжевельник. А может быть, и наоборот – дом пристроился к можжевельнику.

Лев мечтал упасть на землю, примоститься на рюкзаке и полежать – пять минут, а может быть, все десять. Раз мы дошли, то совсем не обязательно маяться в поисках двери, перешагивать порог. Совершенно не требуется расстилать спальник. Упасть прямо здесь, на пороге… Лев добрел до можжевельника и поразился его величине. Огромный неровный сухой ствол в три обхвата. Коры не было, ствол – сотни переплетенных высохших канатов. Почти не осталось ветвей. Голый приземистый обрубленный, обломленный ствол. Лев обнял дерево, как будто это был его лучший друг, потерся щекой об омертвелую поверхность и пополз вниз по стволу. Он сползал и размышлял, откуда здесь могло взяться это дерево. Уже несколько дней они шли по долине, где изредка росли отдельные травинки. Можно было встретить кустик. Совсем редко – стелящуюся понизу карликовую березу, больше напоминающую плющ. Но дерево? Дерево-великан? Лев вспомнил, что можжевельники живут по тысяче лет. Вот и этот можжевельник родился за тысячу лет до Льва, рос, цвел, в полном одиночестве распускал свои ветви. Может быть, когда-нибудь у него была подруга? Но как сюда могло занести семечко? Лев лежал, прижимаясь к корню великана. Неужели ветер пронес семечко за сотню километров, чтобы появился на свет этот гигант? Как он сумел пробить корнями камни? Где нашел почву? Как сумел вырасти? Что он думал, пока стоял здесь, угрюмый и одинокий? И сколько лет прошло с тех пор, как он засох? Лев знал, что у можжевельника смолистая древесина, она не гниет, в ней не заводятся жучки, так что она может стоять вечно. Кто-то притащил железные листы и сварил дом. Лев разглядывал стены дома и с удивлением видел, что дом построен не просто вплотную к дереву – он слит с деревом. Железный лист изогнулся и вписался в ствол. Почему не расположить дом чуть левее – ровная площадка довольно большая? Зачем гнуть железо? Или дом был построен рядом с деревом, пока оно еще было живо, а затем ствол разросся и продавил стену дома? У Льва не было ответов – он лежал и чувствовал, что к нему возвращаются силы, как будто дерево укачивало его на своих корнях, доставало из глубины земли питательную влагу и передавало Льву. Он понимал, что это не так. Просто смолистый пень. Обрубок исполина. Но дерево ему нравилось. И он лежал у его ног – может быть, с полчаса, прежде чем поднялся и заковылял за остальной группой ко входу.

Дверь домика была приоткрыта. Внутри слежался полумрак. Лев ходил и исследовал внутренности. Домик был разделен на две комнаты – побольше и поменьше, и в каждой стояли двухъярусные нары. В той, что побольше, середину занимала железная холодная печка, в которой чернела старая зола. Лев завернул в маленькую комнату. Грязные порванные матрасы. Вместо пола основание скалы. Очень маленькие низкие окошки, из которых видны все те же неприступные скалы. И опять надо лечь. У Льва не было сил снять куртку, штаны, расстелить спальник. Он кряхтя завалился на матрас, прикрыл глаза и выключился.

* * *

Спал Лев до утра. Спал тяжелым, закрученным в душный комок сном. Что-то вертелось и металось перед его растревоженным взором.

Проснулся утром в полной тишине. Сквозь окна пробивался ранний тусклый свет. Спали, видимо, все: и женщины, и шерпы.

«Не это ли мое последнее убежище?» – подумал Лев. И стал гнать от себя эти депрессивные мысли. Пока ничего не случилось. Фло просто пошла вниз – это нормально. Политический кризис? Обычное явление, он разрешится. «Я устал». Это тоже нормально. Буду отдыхать. А затем пойду на перевал и найду Караван. Или вернусь. «Или не вернусь?» Лев понял, что нужно разрешить себе вернуться. Он уже не верил, что в этих пустынных местах сможет встретить Караван. И сам путь оказался намного сложнее, чем он представлял. И Фло ушла. «Мы свободные люди и не должны быть в плену своих решений. Если захотим, то вернемся. Как Фло».

На душе стало чуть спокойнее. Лев свалился с кровати – голова раскалывалась от боли – и приоткрыл входную дверь.

Ясный бодрый равнодушный рассвет заливал долину. Шевелились шерпы. Подъем.

В этот день они никуда не пошли. Шерпы набрали сухого хвороста и затопили печь. Женщины протерли стол и подмели. В домике обнаружился запас риса и картофельных хлопьев. Шерпы приготовили на печке еду. Она была скудная и сухая, но голод не тетка. Гудел огонь, Ганга подливал чай из старого задымленного чайника с длинным носиком, и жизнь виделась не такой уж невыносимой.

Лев проглотил нурофен. Головная боль притупилась – и мрачность отступила. Юдит и Ксения собрались на небольшую прогулку. Лев, чуть поколебавшись, решил присоединиться.

Шагали не торопясь. Миновали одинокий можжевельник, добрались до подножия скалы, потрогали шершавую черную породу.

– Откуда здесь, интересно, можжевельник? – вслух размышлял Лев.

– Это знак, – сказала Юдит. – Здесь произойдет что-то важное.

– Что же? – сыронизировал Лев.

– Не знаю, – пожала плечами Юдит.

– Будем ждать? – спросил Лев.

– Нет, – вмешалась Ксения, – завтра надо выходить. Наш следующий пункт – перевал, до него примерно три дня.

Лев понял, что теперь слабое звено – это он: Ксения привычна к дальним горным странствиям, а Юдит – фанатичка.

А хочет ли он, Лев, продолжать этот безумный и бессмысленный путь? Того страстного намерения, с которым он начинал путешествие, нет и в помине. А что есть? Есть усталость. Есть нежелание спорить. Есть страх что-то менять и решать заново. И он больше страха перед дорогой. Пусть будет так.

– Да, – сказал Лев, – завтра выходим.

* * *

Вечером он казался себе стариком. Сидел, сгорбившись, у огня, жевал губы, шаркал сандалиями о каменный пол. Разговор не клеился, он отделывался односложными репликами и в конце концов тяжко поднялся и отправился спать. Сон пришел сразу – залепил глаза, но не успокоил сердце. Ночью Лев проснулся, глянул на часы – было два ночи. Закрыл глаза. Крутилось красное зарево, ныло в груди. Лев видел перед собой темные уходящие ввысь горы, которые светились сине-зеленым светом. Он с трудом раскрыл глаза и посмотрел в темный потолок. Явственно щемило сердце. Глаза закрывались – и сразу плыли красные круги; открывались – и потолок как будто надвигался на него, грозя придавить.

Лев закряхтел и зажег фонарик. Расстегнул спальник и вывалился в черный холод. Ежась, влез в рукава пуховки, застегнул молнию. Надел ботинки, не шнуруя. Вышел, шаркая, на улицу. За воротник задувал ветер. Мерцали звезды. Гора действительно светилась, но не так сильно, как в видении, – наверное, поднималась луна.

Лев отошел на десяток шагов в сторону, помочился и вернулся в свою одинокую комнату. Долго возился со спальником, молнией, лежал в темноте, иногда проваливаясь в дрему, но так и не заснул.

Наутро болела голова, ныл затылок – и все же это было лучше долгой мучительной ночи.

Собираться было невмоготу. Завтракать не хотелось. «Пободрее, Лев, пободрее – так ты никуда не дойдешь». Юдит была в своей обычной мрачности, а Ксения добрая и ласковая. Она поинтересовалась, как он спал, выдала ему очередной нурофен, утешила, что по дороге все пройдет.

Снова под ногами запетлял путь. День отдыха не сделал Льва сильнее. Напротив – сила окончательно ушла из ног, сдавило голову, заныло сердце.

«Ну умру, – думал Лев, – все равно…»

Они подошли вплотную к огромной скале, уходившей в небеса, – и перед ними вдруг раскрылся проход, который не был виден издали, – нужно было лишь обойти небольшой выступ, за которым вела вверх крутая сыпучая тропа.

* * *

Лев знал, что идти будет очень тяжело. Настолько тяжело, что есть только одна задача – терпеть. «Вернуться?» Фло вернулась – почему нельзя и ему? «Можно, но не нужно. Неудобно перед Ксенией. Именно перед Ксенией, а не перед Юдит. Надо все это вынести».

Лев шел. Смотрел под ноги, на камни, не вверх, не вбок – ставил ногу, пережидал трепыхание сердца, подтягивал вторую – шаг… еще шаг…

Первый переход после ночевки в домике прошел спокойно. Мысли закольцевались, время не чувствовалось, и Лев даже удивился, когда Ганга объявил привал. Сел, оглянулся, улыбнулся Ксении, чтобы знала, что все нормально. Как Юдит? Поразительно, что такая грузная женщина как будто не испытывает никаких трудностей. Ксения обо всех заботилась – достала флягу, дала попить. Все хорошо, все хорошо – Лев улыбался и смотрел на гору, которую нужно одолеть.

Деревья остались внизу, постепенно исчез и кустарник.

Некоторое время встречались ручьи, рядом с которыми росли цветы. Потом закончились и альпийские луга, вообще все живое пропало. Только белые лысые камни и полная тишина. И в этой тишине шуршание ног и грузное дыхание.

Раньше Лев восхищался тишиной гор – она образуется на высоте, когда реки остаются далеко внизу и еще не дует ветер. Он помнил это ощущение с молодости – волшебство объемной, всеохватной тишины, в которой религиозный человек чувствовал Бога, а он, Лев, – радость Бытия. Она манила его – и потому, вернувшись в Москву, он ждал следующего похода, нового перевала, чтобы опять встретиться с ней.

Сегодня тишина его страшила. Он как будто забыл, какая она. Показалось вдруг, что они перешли на другую сторону мира и жизнь исчезла. Лев оглядывал окрестности и не видел ни ручейка, ни кустика, ни цветочка – только космически ровное без единого облачка небо и нагромождение скал. Он искал глазами ледник – хотел увидеть теплый голубой цвет, но вокруг, как назло, не было сегодня ничего, кроме каменистых склонов.

Лев споткнулся – несильно, но достаточно, чтобы встряхнуться и вернуть взгляд к тропе. И тут он заметил перед собой травинку. Она была одна, выступала из-под камня и почему-то, невзирая на холод и отсутствие воды, зеленела. Лев, кряхтя, встал на одно колено, наклонился и прикоснулся к ней пальцем. Травинка пригнулась, и Лев увидел, что у корня она начала желтеть.

– Привет, – сказал он и потопал дальше. Травинка со своим желтым туловищем осталась позади.

«В чем смысл жизни этой травинки? – думал Лев. – Она стоит в одиночестве и скоро умрет. Так и я уже начал желтеть и тоже скоро умру. Травинка проживет еще несколько дней. Или недель. Я могу прожить день вместе с ней. Но могу и годы. Что, в сущности, ничего не меняет. Она не встретит другую травинку. Не даст семена. Она не сделает уже ничего нужного, важного – она просто дожидается смерти. В чем смысл ее жизни? Почему ей не умереть прямо сейчас? Зачем торчать из камня и тянуть со смертью?»

И вдруг Лев понял: травинка дала ему силы. Он увидел жизнь и обрадовался. И радость сделала его сильнее. И в этом есть очень большой смысл, потому что теперь он дойдет до Шамбалы и спасет человечество. В бреду Лев верил Юдит, верил, что нужно найти Караван и позвать людей Шамбалы на помощь.

А потом он подумал, что мог ведь и не заметить травинку. Что чистая и почти немыслимая случайность привела его, человека, именно сегодня сюда. Травинка могла простоять в одиночестве до самой своей смерти. И почему-то ему показалось, что и в этом случае ее жизнь была бы осмысленна. Смотреть в тишине на высокое небо. Качаться на беззвучном ветру. Пить дождь. Жить, пока Бог не иссушит тебя.

Лев вспомнил свой первый поход в Тибет и ту странную неотступную мысль: «Как я мог допустить, что мне уже шестьдесят? Как я посмел допустить, что жизнь почти прожита?» И в этом безумном вопросе он почувствовал такую жажду жизни, которая была равновелика травинке. Травинка желтела и хотела жить – Лев старел и тоже хотел жить. Свет вдруг померк перед его глазами, ему показалось, что он сейчас упадет в обморок, но он не упал, а увидел большое зеленое поле, полное сочной травы, и зеленые волны и ветер гуляли по полю и волновали траву, и Лев подумал, что Бог оценил стойкость травинки и дал ей новую жизнь. Так и Лев со своим нелепым вопросом будет услышан, и Бог поймет, что он хочет жить: хочет жить в старости, хочет жить после старости, хочет жить после после старости и после смерти – Бог пойдет ему навстречу, и его жизнь продлится, расцветет, как расцвело видение солнечного поля перед его взором.

Что же будет, если он расхочет жить? Смирится со старостью и смертью? Лев совершенно точно понял: в этом случае он действительно умрет. Просто исчезнет – его тело сгниет, и не останется от него никакой души. И если травинка решит не жить и перестанет тянуться к солнцу, перестанет пить воду, то ее просто не станет – не станет раз и навсегда. «Неужели жизнь вечная дарована только тому, кто ее пожелал?!» – воскликнул Лев про себя. Христиане считают, что после смерти жить будет каждый. «Они ошибаются», – ответил себе Лев. Теперь он точно знал, что вечная жизнь есть, но не у всех, а только у тех, кто ее возжелал. У тех, кто не устал. Какая поразительная мысль! Живет травинка – рядом с ледником, в трудной каменистой холодной местности, – она радуется жизни, она желает жить и потому будет жить, даже когда умрет. Может быть, он, Лев, устал? Может быть, он хочет лечь здесь на тропу и умереть? Нет, если бы он устал, он не стал бы вопить: «Как я допустил?!» Это был крик отчаяния, крик жажды жизни – и этот крик был услышан, и потому теперь ему, Льву, будет дарована жизнь вечная.

* * *

Лев оторвался от своих мыслей и осознал, что уже давно лезет вверх без тропы. Склон становился все круче – Лев делал шаг вверх и тут же сползал на осыпающихся камнях: «Шаг вперед – два назад». Он глянул наверх и увидел, что склон уходит под самое небо и у него нет конца. Вверху копошились в бескрайней осыпи Ксения и Юдит. Над ними карабкались Ганга и шерпы, и так же, как Лев, съезжали вниз – и даже, может быть, сильнее, потому что там склон задирался еще выше, будто пытаясь сбросить их всех с себя.

Ганга закричал, чтобы его подождали, и пошел траверсом. Лев, Юдит, Ксения встали каждый на своем месте не шевелясь, чтобы не слететь. Через полчаса, осыпая струи камней, к ним спустился Ганга.

– Тут нет перевала, – сказал он.

– А где он?

– Пусть мистер и миссис, не беспокоятся. Ганга найдет перевал.

Лев пристально осматривал зазубренный хребет. Ничего похожего на перевал не было видно – всюду сыпучий склон становился только круче и подбирался под скалы.

– Где перевал? – повторил Лев.

Ганга негромко сказал:

– Спустимся пониже – Ганга пойдет искать перевал.

И они двинулись в обратную сторону. Спускаться было легко и даже весело: на каждом шаге сыпуха скатывалась под ногами, превращая шаги в марсианские, а потом камни накапливались и тормозили движение, после чего можно было сделать еще шаг – и опять ехать вниз.

Скоро путники вышли к каменистой площадке. Ее пересекал ручей. Солнце стояло высоко, до вечера было еще долго. Лев сел на камень, ловя мгновение отдыха.

Ганга задрал голову, осматривая окружающие горы. Потом снял рюкзак и сказал:

– Побудьте здесь. Мы пойдем искать перевал.

Лев сполз с камня и откинулся назад. Над головой простиралось небо без единого, пусть даже кисейного, призрачного облачка. Идеальный ровно-голубой купол, чуть темнеющий к востоку. В городе небо всегда чем-то изуродовано – потеки дыма из труб, царапины проводов, шрамы от самолетов… Самолеты.

– Почему за все эти дни мы ни разу не видели в небе самолет? Просто воздушный след?

Ксения, которая рядом нагибалась и поворачивалась, разминая затекшее от рюкзака тело, застыла. После длинной паузы она сказала:

– Гималаи слишком высокие – здесь не летают самолеты.

«Впрочем, неважно… Можно отдохнуть».

* * *

Солнце уже коснулось зазубренного хребта, а Ганга и шерпы еще не вернулись. Все три часа после спуска с неудачного штурма и до прихода тени Лев провел в анабиозе. Он раскатал на камнях коврик и лежал на нем, то озирая светлые неприступные горы, то впадая в дрему. В руках и ногах плескалась неприятная истома – зато сердце больше не щемило. Он видел краем глаза, что Ксения вместе с Юдит ставят палатки (обычно это делали шерпы) и варят еду. Ксения не стала звать Льва обедать, а принесла миску супа прямо к его лежанке. Лев сел, поел, с трудом удерживая горячую миску, – сумел ничего не разлить и опять впал в забытье.

Когда солнце скрылось, начало быстро холодать. Лев очнулся и стал волноваться. «Где Ганга? Где шерпы?» Впрочем, до полной темноты оставалось еще полтора часа – они успеют спуститься. «Почему их так долго нет? Они нашли проход и потому ушли так далеко?» Не стоит так тревожиться – спускаться намного быстрее, чем подниматься.

Лев долго и тщательно переодевался. Пододел теплые штаны, в которых собирался спать, натянул шерстяную шапку и пуховку.

Днем на солнце было тепло, если только не задувал ветер, но к ночи температура опускалась ниже нуля.

Ксения уже поставила и прибрала весь лагерь, так что дел у Льва не было. Он уселся на коврик, набросил на себя спальник и стал наблюдать закат. Нимб лучей окружал главную гору, за которую зашло солнце, и Лев смотрел, как переливается светлое небо, как желтые лучи переплетаются с красными, бордовыми, как свечение постепенно остывает, темнеет по краям, выделяя все более контрастную насыщенную огненную зону. Наслаждаясь закатом – впервые за последние дни, – Лев то и дело поглядывал по сторонам, выискивая маленькие фигурки, которые должны были появиться из-за скал. Чем темнее становилось, тем сильнее горы сливались в одно сплошное полотно и тем сложнее было распознать силуэты на их фоне. Шерпов все не было.

Льва охватило беспокойство – он встал и принялся расхаживать по поляне, поглядывая то на багровый закат, то на затемненные горы. Закат ослеплял глаза, и, переводя взгляд на склон, Лев видел только красные расплывающиеся пятна. Он подошел к Ксении и Юдит, которые тихо беседовали около палатки.

– Куда подевался Ганга?

– Придет, – сказала Юдит.

Юдит всегда все знала. Вот и сейчас свое «придет» она произнесла совершенно определенно, без тени сомнения.

– Шерпы хорошо знают горы, – добавила Ксения, – они смогут спуститься даже ночью.

Да, могут. Только почему-то их нет.

* * *

Юдит и Ксения оказались правы: Ганга и шерпы вернулись в темноте. Шерпы тихо прошуршали к ручью, а Ганга подошел к ним и сказал:

– Дальше идти нельзя.

– Как – «нельзя»? – растерянно спросила Ксения. – Вы не нашли перевал?

– Мы нашли перевал. Но дальше идти нельзя.

– Почему?!

– Мы видели руку Шивы. Это значит, что надо возвращаться.

Это еще что за чушь… Не хватало тут индуистских суеверий!..

– Что значит «руку Шивы»? Какую руку Шивы?

– Шива дал знак.

Лев приуныл. Без шерпов они ничего не смогут. А может, это к лучшему? Может быть, Фло права?

И тут на него нахлынула усталость. Усталость, которая копилась все эти дни. И еще надежда: «А может быть, действительно домой, назад? К Миле? Рука Шивы? Как хорошо – вот оно, спасение!»

Лев молчал, с Гангой разговаривала Ксения. Она обстоятельно расспросила, что он имеет в виду. Оказалось, что еще накануне (или сколько-то дней назад – тут Ксения не до конца их поняла) шерпы видели желтое облако в форме руки, которое быстро прошло по всему небу. А сегодня рука вернулась и стала красной. Ксения поинтересовалась, откуда они знают, что это рука Шивы. Они ее видели раньше? Нет, не видели. Рассказывали деды. А дедам деды. Когда рука Шивы меняет цвет, нужно возвращаться домой.

Лев помнил про танец Шивы. Смертельный танец. И все же он не собирался верить в мистику. Нет и нет. Хватит шамбал в его жизни. А Караван? Верит ли он в Караван? Конечно, верит: в Караване нет никакой мистики – он видел его своими глазами. Обычные яки, обычные люди – купцы, просто купцы. И про них он собирается снять фильм. И он совершенно не намерен искать никакую Шамбалу.

Лев прикрыл глаза. Он не сумеет снять фильм про Караван, потому что шерпы испугались облака. Придется возвращаться. И, может быть, они догонят Фло. Политические страсти улягутся, и у Льва будет спокойная старость. Он будет сидеть в своем кабинете, смотреть на беззвучные привидения-машины и читать книги. И еще иногда гулять с Фло.

Шерпы отошли в сторону и начали готовить себе еду, а друзья сблизились пошептаться. Ксения качала головой и говорила, что у шерпов такое бывает – иногда они что-то выдумывают и отказываются делать свою работу. Они как дети: их легко напугать. Ну или как античные люди, которые могли остановить военный поход, если дорогу перешла черная курица. Нужно подождать. Утро вечера мудренее – утром еще раз поговорим с ними и тогда уже будем решать.

Ну что ж – мудренее, так мудренее. Холодало. Темнота все не наступала – гора по-прежнему светилась. Возможно, уходящее солнце сменила встающая луна.

Лев побрел к своей палатке. Подготовиться ко сну было проще, чем обычно: он уже был одет в мягкий спальный костюм, оставалось только снять штаны и пуховку.

Тревога улеглась: шерпы здесь, идти вперед больше не нужно… Лев залез в спальник, покряхтел, поворочался и прикрыл глаза – перед внутренним взором, как салют, загорались и гасли бордовые и желтые круги. Во рту почему-то был привкус железа и саднило нёбо. «Желудок пошаливает».

Спал ли он? Или просто лежал, оцепенело смотря свой встроенный калейдоскоп? Зашуршала молния, и в проеме палатки показалась темная фигура, заслонявшая небо.

– Это я, – шепнула Юдит.

Она заполнила собой палатку и прикрыла полог. Затем расстегнула спальник и втиснулась внутрь. Лев молчал. Ему не было страшно, не было противно. Сначала к его телу проник холод, а затем навалилась огромная тяжесть – и Лев согрелся. Он не шевелился. Рука Юдит залезла под фуфайку, ее ладонь оказалась прохладной, и этой прохладной, шершавой ладонью она стала гладить его спину. Через какое-то время она стащила со Льва фуфайку и разделась сама. Ее жаркое тело показалось Льву тушей великана. Юдит обхватила его, но не душила, а грела, гладила, и тогда Лев медленно вынул свою руку и обнял ее. Ему не хотелось сопротивляться, не хотелось говорить, он дотронулся до ее спины и ощупал упругую молодую кожу – рука изучала Юдит, и вся она казалась ему огромным упругим шаром, равномерно надутым, ровным, без изъяна. Юдит сняла штаны и трусы с себя и со Льва, и он осознал, что возбужден. Юдит объяла его – с его давно поседевшими волосами, мягкими ушами, красными щеками, мокрым носом – согрела грудь, живот, ноги, уперлась тыльной стороной ног в его ступни. Она была огромной, но не тяжелой, воздушной и темной, сильной и тихой. Они объединились. И все было хорошо. Ее рот, ее внутренности – все было большое и дружелюбное, шевелилось и давало Льву наслаждение, которое он уже давно не получал от женщины. Пришел покой, усталость отступила, вернулась способность жить и умирать.

Юдит шепнула:

– Теперь мы войдем в Шамбалу. Ты стал мужем, а я женой.

Шепот Юдит вошел в самое ухо Льва и нежно обжег его, как глоток рома. Земля качнулась, теплая кожа Юдит заискрила, зажужжала, холодный воздух оросил лицо, веки отяжелели, придавили – и Лев погрузился в глубокий и беспробудный сон. Такой глубокий, каким он не спал все путешествие, а, может быть, и много лет до того.

* * *

Очнувшись, Лев увидел, что на улице светло – на палатку падали солнечные блики. Юдит рядом не было. Казалось удивительным, что до сих пор не приходил Ганга, не говорил: «Горячая вода, мистер Лев. Ваше кофе, мистер Лев». Где Ганга? Где Юдит? Где Ксения?

Лев подскочил и высунулся из палатки. Ксения возилась с газом – видимо, готовила еду. Юдит сидела на камне рядом.

– Где Ганга? – крикнул Лев.

– Ушел, – откликнулась Юдит.

– Ночью все шерпы ушли, – сказала Ксения.

– Как «ушли»?

– Видимо, на рассвете. Мы не видели, – ответила Ксения. – Никому ничего не сказали, тихо собрались и ушли.

Лев засмеялся. Он выкатился из палатки и подбежал к Ксении и Юдит. Заглядывал в их лица и хохотал:

– Ушли? Мы одни? Совсем одни? Мы сами понесем рюкзаки? «Топ-топ»?

Ухмыльнулась Юдит. Заулыбалась Ксения.

– Ну что, предводитель, – сказала Ксения, – бери командование на себя.

Лев заглянул в себя и понял, что наконец выспался. У него появились силы. Находиться здесь, на краю света, с женщинами и без шерпов, было почему-то невероятно весело. Он вглядывался в их лица и ловил их настроение. Испуганы? Нет, Юдит выглядела довольной. А Ксения спокойной.

Лев заглянул в котелок, который грелся на газу.

– Овсянка, сэр, – сказала Ксения.

– Ах-ах-ах, – передразнил ее Лев и бросил взгляд на Юдит. Та сидела на камне как ни в чем не бывало, в обычной своей отстраненности.

– Мне приснился странный сон, – сказал Лев, – будто ночью ко мне пришла женщина.

– Пророческий? – продолжила шутить Ксения, а Юдит сидела безучастно.

– Девушки, у вас хорошее настроение, – сказал Лев, – как будто нас не бросили шерпы, как будто мы не сидим тут в неделе пути от цивилизации…

– Может, потому и хорошее? – парировала Ксения.

Она разложила кашу в миски, Лев примостился на камень и приступил к еде.

Мир освещало солнце. Горы, составленные из белых и черных скал, громоздились вокруг. Рядом с палаткой журчал прозрачный ручей. Лев набрал в руку воды и сделал глоток – от холода ломило зубы.

Вдоль ручья росла мягкая светло-зеленая трава, разбавленная фиолетовыми цветочками. Это не одинокая умирающая травинка, а семья, которая будет умножаться, опыляться, давать семена и прорастет на следующий год. Лев увидел пеструю муху, которая поднялась с цветка.

Жизнь! Настоящая жизнь!

Он доел кашу, вылизал миску, ложку и запрокинул голову. По небу быстро плыли белые легкие облака.

– Мы можем без шерпов идти вперед? – спросил он, продолжая глядеть на облака. – Или у нас есть только один выход – вернуться?

Ксения помедлила, а потом задумчиво сказала:

– Боюсь, что идти вперед – наш единственный шанс. У нас нет веревки – мы не сможем переправиться через поток, в который упала Фло.

Наступило молчание – не напряженное, не тягостное, совершенно не похожее на давешнюю гнетущую тишину. В это молчание вплеталась жизнь – жужжание мухи, шуршание палатки, шелест дыхания.

– Впереди перевал. Сонам. Он есть на всех картах. Категория «три-А» – сложный, но проходимый. За перевалом – если, конечно, мы его найдем, – селение Канти-Пур, там можно подкупить еды и нанять других шерпов.

– Если они не забоятся еще какой-нибудь шивиной части тела, – рассмеялся Лев. Ему почему-то не хотелось по-настоящему серьезного обсуждения – хотелось легкости и шуток.

– Мы должны идти дальше.

Это была обычная категоричная Юдит. Лев еще раз прислушался к себе и удивился: куда делась прежняя усталость? Вчера от таких слов он бы погрузился в отчаяние.

– Ты сможешь нас провести? – обратился он к Ксении.

– Попробую, – ответила Ксения. – По карте и описаниям проход должен быть там. – Она махнула рукой в сторону склона. – И Ганга вчера спустился оттуда.

– И сколько до Канти-Пура?

– Если сразу найдем проход, то два дня до перевала и день на спуск.

– Можем оставить рюкзак с оборудованием – оно нам не понадобится, – заметила Юдит в пространство – не обращаясь ни к кому.

– Да, – кивнула Ксения. – Только лучше сделать это в нижнем домике, а не здесь, на голом месте. К тому же в домике есть еда – стоит взять собой запас хотя бы дней на семь.

– Дом же внизу, а нам наверх? – возразил Лев. – Так и будем шататься туда-сюда с рюкзаками?

Ксения несколько секунд подумала:

– Припрячем рюкзаки с палатками здесь, возьмем только оборудование и с ним спустимся до домика. Там переночуем. Оставим оборудование и заберем дополнительную еду. За день вернемся сюда. Еще три дня перевал. День запасной. Через шесть дней будем в Канти-Пуре.

Лев внимательно посмотрел на Юдит. Та подняла глаза и выдержала его взгляд. Ее лицо, как всегда, было совершенно бесстрастно.

– Все так? – спросил Лев и тронул ее за руку. И сам удивился этому доверительному жесту – никогда раньше он сам к ней не прикасался.

– Да, – сказала Юдит.

– В этом маршруте нет ничего экстремального, – сказала Ксения, – мы вполне сможем его пройти.

– Может, и Караван встретим! – вдохновился Лев. – Правда у нас уже не будет камеры…

– Снимем на телефоны, – сказала Ксения. – Это не главное.

– А что главное? – Лев повернулся к Ксении.

– Знаешь сам, – сказала Юдит.

– Для меня – само путешествие, – ответила Ксения. Поднялась и начала собираться. Остальные молча присоединились к ней.

* * *

Теперь, когда не стало Ганги и шерпов, путники сами помыли посуду и сложили палатки. Ксения проинспектировала мешок с едой – ее оказалось на два дня. Палатки, газ, котелки и еду они припрятали в расщелине скалы, аппаратуру для съемки, одежду и спальники взяли с собой – и вышли, держа путь вниз.

Уже в дороге они обсудили, не стоит ли сходить вниз кому-то одному, раз все равно придется возвращаться, но решили, что в сложившихся обстоятельствах лучше не разделяться.

«Нас осталось мало: мы да наша боль…» – крутились у Льва в голове слова песни.

Они медленно, аккуратно спускались по сыпучим камням на дно огромной чаши, у края которого стоял уже знакомый им домик. Ксения впереди, за ней Юдит, замыкал группу Лев. Он хотел было взять тяжелый рюкзак с оборудованием, но Ксения мягко отстранила его и понесла аппаратуру сама. Лев не стал спорить – у нее и опыта больше, и физическая форма лучше.

Он ставил ногу, съезжал, цеплялся за склон палкой, тормозил – и делал следующий шаг. В кристальной тишине они ползли вниз по стенке чаши.

Разговоров больше не было – и не о чем, и все внимание уходило на камни под ногами. «Вот идут последние люди на земле».

Лев привык, что путь – самое лучшее время отпустить свои мысли на выпас и посмотреть, куда их вынесет. Но сегодня внутри было слишком тихо, и не хотелось заглушать эту тишину криком мыслей. Тем более что обычно они редко куда-то выносили – чаще бежали по кругу. И тогда Лев стал почти беззвучно петь. Окуджава – он помнил его с самого детства, – Новелла Матвеева, Вера Матвеева, Михаил Щербаков… Многие из этих песен он не вспоминал последние сорок лет. Он шевелил губами, пробовал на вкус, проборматывал, запинаясь, первые слова, затем из глубины памяти выплывало следующее слово, Лев хватался за него, замирал в нерешительности, откатывался назад и возвращался к началу – и вот, наконец, воскресала очередная строфа, а потом снова заминка… Столь же медленно, как спуск по крутому склону, Лев воскрешал в памяти песню. И затем уже пел ее подряд с начала и до конца – тихо, но вслух, то ли задавая ритм своим шагам, то ли наоборот, подстраивая дыхание и песню под движение.

Ксения взяла на себя роль проводника. Она выбирала путь, задавала темп, определяла время привалов. На привалах они сидели рядом и тихонечко переговаривались: вспоминали, поднимались они по этому склону или соседнему, смотрели на карту, сверяя с ландшафтом и пытаясь определить, как называются пики вокруг, говорили про время заката, рассвета, натруженные ноги, тяжелые рюкзаки и ломоту в спине. Про то, как подтянуть лямки, заклеить пластырем ноги и сколько еще идти. Странно звучали в горной тишине человеческие голоса.

Лев теперь не сторонился Юдит. Он садился к ней близко и даже иногда касался ее рукой. Она больше не казалась ему напряженной. Он воображал, как ночью она опять придет, – и знал, что хочет этого. «Вот что значит дефицит секса», – думал он. А потом они опять шли, и Лев опять бормотал песни, пытаясь выудить со дна памяти давно забытые слова.

Мысли прорывались сквозь песню. Да, они пройдут перевал Сонам и спустятся к поселку. А если там не окажется людей? Придут – а поселок пуст? Стоят покинутые дома? «Почему? Куда могли деться люди?» Нипочему – просто пустой поселок. «Тогда придется тащить вещи и дальше самим. Но только идти не вверх, через перевал Ампу-Лапче в Китай, а вниз – к людям». А если и ниже не окажется людей? Они будут спускаться по мертвой долине. «Почему мертвой? По живой – долине, наполненной соснами, цветами, пением птиц». Но только не людьми.

Лев гнал от себя эти фантазии, запинался на словах песни, отступал и снова бросался вперед с самой первой строфы, набирая темп в надежде в этот раз сходу найти потерянное слово.

* * *

Железный домик у огромного можжевельника показался около трех часов дня. Проступила тропа, путники ускорились – и вот уже заскрипела знакомая дверь. Они вошли внутрь.

Раньше они были гостями – всем занимались шерпы: показывали им комнаты, разжигали огонь, готовили еду, грели воду для умывания. Теперь Лев, Ксения и Юдит стали хозяевами. По-хозяйски они обошли дом, проверили, как закрыты окна, распахнули шкафы, достали местный провиант: много макарон, много риса; несколько банок китайской тушенки; чай, соль; банка с непонятным белым жиром. Ксения все аккуратно разложила, отобрала то, что надо взять с собой. Рюкзак с камерой аккуратно пристроили под кровать.

– Мы за ним вернемся, – сказала Ксения.

«Вот нам и не понадобилась камера», – подумал Лев.

Желудки уже ощутимо подводило. Инспекция запасов показала, что баллончик с газом остался последний, так что решили поэкономить и разыскать дрова.

Лев с Юдит вызвались сходить на поиски топлива. «Можжевельник?» Лев помнил, что все маленькие ветви давно обрублены, но все же решил посмотреть, нельзя ли отломить кусок древесины – иначе придется собирать чахлый кустарник, отламывая по веточке. Он вышел из дома, приблизился к стволу и замер в удивлении. Прямо из дряхлого ствола вылезла и тянулась к окну дома зеленая ветка. Это был молодой побег, полный сока, сил, с ярко-зелеными иголками, который торчал прямо из старого совершенно иссушенного на вид ствола. Лев осторожно подошел к дереву и потрогал ветку. Она была упругой – молодой прутик – и крепко примыкала к твердому стволу. Лев растерянно огляделся и увидел Юдит, которая следовала за ним.

– «Дороги обратятся в реки, деревья прорастут сквозь дома, не будет машин и самолетов…», – сказала Юдит. И Лев понял, что где-то уже читал или слышал эти слова, но не мог вспомнить где. Юдит взяла его за руку и увела от дерева. Они поднялись на склон, нашли притулившиеся в камнях кустики и стали ломать их нижние высохшие ветви и относить охапки к дому.

* * *

Вечерело, и на улице стало стремительно холодать. Ксения развела в железной печке огонь и водрузила на нее закопченную до черноты кастрюлю. Вода на сухом хворосте вскипела почти мгновенно. Главная комната быстро прогрелась. Каждый получил миску макарон. Почему-то от этого тепла и еды радости было гораздо больше, чем прежде, когда всем заведовали шерпы.

Потрескивали ветки в огне. Все молчали. «А вдруг мы действительно последние люди на земле, которые выжили в этом домике? Сколько мы можем прожить без цивилизации? Еды хватит, наверное, на несколько недель. За это время нужно научиться охотиться…» На кого? На птиц? Или на сурков? «А может быть, тут бегают горные козлы!» Вот чего в домике нет – это ружья. «Придется делать лук», – сам себе улыбнулся Лев. Не смеши, ты не сможешь сделать лук, чтобы убить из него животное. «Будем собирать дикий укроп и щавель – они здесь растут». И скоро умрем от голода. «Ладно, не дури. За три-четыре дня мы перейдем перевал и окажемся в Канти-Пуре. А там будут и гестхаусы, и шерпы». Нужны ли нам шерпы? Может быть, мы научимся носить свои вещи сами? Тоже мне, белоручки – сели шерпам на шею…

Льву внезапно захотелось проверить телефон. Когда он включал его в последний раз, заряда оставалось совсем немного.

Внутренний завхоз буркнул: «Надо экономить». А вдруг здесь есть связь? Так хочется узнать, что происходит в мире. «Откуда здесь связь?» Бывает, что горы отражают сигнал, который идет издалека…

Лев выкопал из рюкзака телефон и надавил на кнопку. Телефон завибрировал и включился. 1 апреля. «Оказывается, сегодня 1 апреля!» – Лев понял, что совершенно потерялся в календаре. «Что-то должно было произойти 1 апреля?» В дороге телефон разрядился еще сильнее и теперь показывал только 7 процентов. Он долго висел, разыскивая сеть, не нашел, сказал «сети нет, сорри», еще поморгал – и вдруг обнаружил одну рисочку. Это казалось чудом – зыбкий привет из далекого шумного мира, одна рисочка – сотовая связь работает! Лев загрузил телеграм и велел обновить каналы. Без толку: ни один канал не обновился, все застыли на дате 11 марта – три недели назад, когда Лев был в Намче-Базаре. Телефон еще помигал и опять показал «нет связи» – как будто рисочка была миражом. И тут вдруг звякнул вотсап – непостижимым образом без связи дошло единственное сообщение. Сердце Льва пропустило удар – это была Мила! Мила – она есть, она жива, она пишет ему!

Лев открыл сообщение и погрузился в чтение.

Милый Лева. Боюсь, сегодня я тебя огорчу. Хотя, может быть, и порадую – кто знает, возможно, ты ждешь не дождешься от меня такого сообщения. Перейду к делу: я с тобой развожусь. Ты же не очень расстраиваешься, правда? У тебя путешествия, фильм, летучий караван, новые друзья. Вот и у меня то же самое. Наши дороги разошлись. Согласись, это нормально после двадцати лет совместной жизни. Не буду скрывать: я завела роман. Могу сказать, как его зовут – Стасик. Ему 32 года – согласна, я для него старовата. Но я влюблена по уши. Ты мной гордишься? Ревнив ты никогда не был, потому и сейчас, думаю, сможешь меня понять. Считай, что это мое путешествие: тебе интересны горы, которые, честно сказать, никогда меня не привлекали, а я предпочитаю старое вино и молодой секс. Когда ты вернешься – если вернешься, – я вас с удовольствием познакомлю. Если, конечно, Стасик меня еще не бросит. Хотя, впрочем, тебе это может оказаться неинтересным, так же как мне мало интереса мерзнуть в горах, бегать на улицу в туалет и высматривать несуществующий караван. Я, как всегда, наговорила тебе гадостей, не так ли? Прости меня, я не специально, зато ты можешь в очередной раз убедиться, что нет никакого смысла жить с такой подколодной змеей, как я. В общем, не обижайся – дружески чмокаю тебя в носик и желаю отличного путешествия. Более не твоя – Мила

Лев прочитал и понял. Понял и согласился. Но не почувствовал. Далекая Мила написала про развод. А разве они еще женаты? Лев давно забыл о Миле – слишком многое приключилось за то время, что он ее не видел. Потерял где-то двадцать лет совместной жизни. Или сколько там – двадцать пять? Он и не помнит. И потому ничего не чувствует. Только кривится щека. «Почему кривится щека? Хочу ее распрямить. Почему жмурятся глаза? И ползет щекотная слеза». По морщинам перекатываются слезы. И невозможно их остановить. И невозможно распрямить рот. И не щурить глаза. А чувств никаких нет.

Лев плакал. Он плакал и прощался со своей жизнью. С Москвой, где он ходил по Покровке и по Чистым прудам – ходил давным-давно с девушками, имена которых он забыл; и еще он прощался с девочкой Фло, с которой гулял по Москве и чувствовал пульс ее молодости – последняя влюбленность его старости; прощался с одинокими прогулками по парку с его дождями, туманами и ранним снегом; прощался с душем – теплым ровным душем, которого не было уже несколько недель; прощался с офисом, со своим кабинетом на третьем этаже, откуда он смотрел на дорогу, машины и волны вечерних огней – темнело, а он прилипал к стулу и смотрел, и не мог встать; прощался со своей теплой квартирой, по которой металась полуголая Мила, собираясь на работу, а он наслаждался ее полетом, и хотел ее, и никогда не получал; прощался с кофе, который пил на кухне, – никогда особо его не ценил, не медитировал с кофе и сигаретой в зубах – и сигарет-то не курил, но очень важным показался этот кофе сейчас, когда настала пора с ним прощаться; а еще он прощался со своим детством – еще раз с папой и мамой, с которыми уже прощался, когда их хоронил; он помнил свою первую комнату, где лежал на кровати в школьной форме, потому что у него не было сил переодеться – совсем не было сил, и он приползал домой и падал на кровать – и такими сладостными были эти воспоминания о мечтательном бессилии на кровати, когда он грезил о далеких путешествиях, об экспедициях – о том, что происходит прямо сейчас, – и давно уже нет той комнаты и той кровати, и мамы нет, мамы, которая говорила, что жизнь – зебра, и сейчас – да, сейчас – он прощался с зеброй, потому что не будет больше ни черных, ни белых полос; и папы тоже нет; и мамы нет, которая приходила и ругала его за то, что он мнет форму, а он все равно упрямо лежал и мечтал… И он попрощался с этими мечтаниями и с экспедицией, потому что его первая и последняя экспедиция скоро закончится. И он вспомнил дачу зимой: он маленький, искрится снег, слышится гудок паровоза; и так хотелось найти этот паровоз и влезть в поезд и поехать в дальние дали – такие дали, в которых он находится прямо сейчас, – и так остро было это воспоминание, и так горько было прощаться с ним, потому что он так и не догнал поезд, и так никуда не уехал, и только слушал крики поездов, всегда проносившихся мимо… А еще его возили в деревню – и в деревне была тишина и лаяла собака, и этот лай тревожил его тогда и раздражал сейчас, потому что, может быть, единственное, что останется в памяти, когда все закончится, – это ненужный лай собаки… И еще он попрощался с Милой – с молодой Милой, с которой только-только вспыхнул роман, и со взрослой Милой, которую он всегда хотел… хотел всегда, а она всегда убегала, ускользала… И еще он простился со своей дочкой Аней – такой же далекой, как Мила, даже еще более далекой; рассудительной правильной Аней; которая не понимала его; а понимал ли ее он?.. И опять с Милой, к которой он стучался и был отвергнут; да, был отвергнут. Слезы намочили щеки и срывались с лица, капали на колени; он хотел Милу; он прощался с Милой; и еще со своей старостью; любимой старостью; старостью, когда он влюбился – рискнул – пошел в горы. «Какая у меня хорошая старость». Он сделал усилие, разлепил спазм и поднял глаза – посмотрел сквозь слезы на красный закат; и попрощался с закатом, потому что закат этот он видел в последний раз.

Сквозь туман он заметил Ксению, которая подошла, села перед ним на колени и взяла его за руки.

– Что? – спросила она. – Кто-то умер?

– Умер, – ответил Лев, и слезы прорвались и покатились волной, а горло издало хлюпающий звук. – Нет, не умер, – сказал он. – Разводится… жена…

Ксения держала его за руки – она поняла.

– Все нормально… Нормально. – Он бережно высвободил ладони, чтобы вытереть глаза, и почувствовал, как сзади его обняла большая теплая рука – две руки, оплели его, и Лев знал, что это Юдит, и ее объятия были ему приятны, и он положил свои ладони на ее руки.

Слезы высохли, оставив горько-соленый след. Они стянули кожу на лице, как сперма, засыхающая на животе. Он не хотел вставать, не хотел вытирать лицо. Ему дали чай. Рука дрожала, и, когда дрожь расходилась, Ксения поддерживала его руку и помогала сделать глоток. Затем забирала чай и ставила на пол.

Лев смотрел на закат. Сегодня был особенно величественный закат – светило ушло за гору, похожую на готический шпиль, и не гасло. Небо меняло цвета – вылезали лучи, продергиваясь сквозь массу гор, и эти растопыренные лучи сначала были красными, а затем пожелтели, посинели, позеленели, но их интенсивность не стихала, как будто за горой шевелилось светлое чудовище, протягивая щупальца к домику, где спрятались люди, не в силах их достать. Долина потемнела, почернели и горы, а солнце все ворочалось где-то вдалеке, вызывая у Льва новые приступы слез, потому что оно было до боли прекрасным, – и Лев прощался с солнцем.

Ксения и Юдит сидели рядом на полу. Отхлебывали из железных кружек чай и не спеша беседовали о том, как необычен сегодня закат. Льву они дали вволю плакать и ничего не спрашивали. Ксения пробовала называть цвета заката, а Юдит объясняла математическую формулу цвета и рассказывала, что последние годы работает над цветовой алгеброй, потому что классическая алгебра имеет только два полюса: плюс и минус, свет и тьму, день и ночь, а жизнь – это намного больше, чем плюс и минус, это не только черное и белое; в жизни сочетание двух рождает третье, а третье рождает пятое и седьмое и еще бесконечные оттенки цветов, и она уже смогла определить законы трехмерной алгебры, где вместо положительных и отрицательных чисел есть зеленые, красные и синие числа, и она смогла описать законы сочетания этих цветных чисел и правила рождения нового цвета, а теперь она хочет разработать законы многомерной алгебры, где появляются и скрещиваются между собой зеленый, красный, фиолетовый, черный цвета – и это столь сложная задача, что ей понадобятся десятилетия на ее разработку. Но только такая цветовая алгебра позволит рассчитать законы любви, потому что сочетание двух приводит к третьему, а сочетание трех к пятому и седьмому, и, если она когда-нибудь определит эти законы, она сможет рассчитать, что даст скрещение Юдит, Ксении и Льва – только придется каждому из них присвоить число и цвет.

И эта журчащая чепуха очень успокаивала Льва, и он больше не плакал, а засохшие слезы склеили его гримасу, закрепили маску на лице, и закат все не гас, потому что это был вечный закат, и Лев был рад этому закату и не хотел с ним прощаться.

Цветные лучи образовали узоры, не стало видно ничего, кроме контура горы, за которой тлело солнце, и крутился калейдоскоп, образуя все новые и новые геометрические фигуры, все новые и новые оттенки цвета, и Лев подумал, что концепцию Юдит нужно дополнить: к цифрам и цветам прибавить формы – и это показалось ему так забавно, что он засмеялся, и оказалось, что слезная маска вполне подходит для смеха, так же как она подходит для плача, и не годится она только для того, чтобы быть в покое: для покоя нужно смыть слезы с лица, и Лев уже готов был встать, пошевелиться, подойти к умывальнику и плеснуть воду на лицо и растереть щеки, но ему не хотелось расставаться со слезами, потому что это оказались ценные слезы – может быть, первые слезы с его детства, а может, и не первые, возможно, он плакал, когда умерла мама и когда умер папа, но это было давно и неточно. Ночное небо разрасталось, все еще тлел закат, Лев летел в пустоту, и не было уже слез и не было смеха – но покоя тоже не было, потому что не было ничего, и это уже не радовало Льва и не огорчало его, он больше не чувствовал рук, ног, ноющей спины и тяжелой головы – и не было в нем легкости, и не было тела – но не было и духа, потому что вместо Льва остался огромный небесный калейдоскоп, и Лев стал одной из частичек этого калейдоскопа – возможно, треугольником, но, может быть, и ромбом, точно не квадратом, возможно, оранжевого цвета, но, скорее, фиолетового.

…Лев не знал, сколько он так просидел, наверное, даже заснул, но, когда очнулся, ничего не изменилось. В его руке была пустая уже совершенно остывшая чашка, а у ног сидели Ксения и Юдит, перед ними стоял котелок, откуда они подливали остывшую воду в свои железные кружки и тихо переговаривались. Все еще светился закат, шевеля своими темными цветными лучами.

Лев вздрогнул. Неужели прошло так мало времени, что закат не успел потухнуть?

– Я спал? Сколько? – спросил он, стараясь не выдать напряжение в голосе. – Сколько сейчас времени?

– Да, ты уснул, – сказала Ксения. – Ты долго спал – может быть, час.

Час? Лев вглядывался в закат. Почему он не гаснет? Хорошо бы включить телефон – проверить, сколько времени. Только вот жаль тратить на это последние крохи заряда – им еще много дней идти до поселка Канти-Пур, где будет электричество. Если, конечно, там будет электричество, если, конечно, это неестественное свечение не есть… Лев додумал мысль и вычеркнул ее из головы. Отцензурировал. Он не хотел думать ту мысль, которая родилась в его голове.

Лев продолжал смотреть в окно и неожиданно заметил еще кое-что. Что еще могло его сегодня удивить? Он заметил зеленую ветку, которая качалась у окна, стремясь зацепиться за него, и Льву показалось, что она хочет влезть в дом. Ветка… Когда я видел эту ветку? Сегодня. Это было сегодня. В другом мире, но это было сегодня. Да, он видел живую ветку, которая выросла из мертвого дерева и тянулась к окну. Но ей было очень далеко до окна. Метр или, может быть, два. И вот за эти часы – или все же это были не часы, а дни? годы? наступил новый век? – ветка выросла на несколько метров и теперь стучалась в дом.

Лев беззвучно тыкал пальцем в окно, указуя на закат, который давно должен был погаснуть, и на гибкую упрямую ветку, которой вообще не должно было здесь быть.

– Долгий сегодня закат… – неуверенно произнесла Ксения. – Очень долгий…

– Не пойму, сколько времени, – повторил Лев.

– Закат – трещина между мирами, – сказала Юдит. – Через нее в наш мир входят духи.

Льву не хотелось с ней говорить. Он встал, прошелся по комнате и надел куртку.

– Сегодня много духов, – добавила Юдит.

– Схожу на улицу, – пробормотал Лев и вышел за дверь.

Заря еще не погасла, и потому не было видно ни одной звезды. Лев ходил в холоде вдоль домика и не смотрел на небо – он выжидал: хотел поднять голову и встретить звезду. Скоро к нему присоединилась Ксения. Они вместе курсировали по краю стоянки и иногда обменивались взглядами. Что это? Почему нет ни одной звезды?

– Что это? – со страхом спросила Ксения.

– Не знаю, – ответил Лев.

И в этот момент далеко вверху, у края горы, за которой никак не уходило спать солнце, они увидели силуэт – маленькую, крохотную человеческую фигуру. Человечек, нарисованный карандашом и подсвеченный волшебной лампой, расставил ноги и поднял руки. Кто это может быть? Дух? Турист? Шерп? Идет группа, которую они сейчас увидят? Караван? Нет, вряд ли Караван: они смотрели в направлении Тенгбоче – в сторону большой тропы, где остались люди.

– Кто это? – встревожился Лев.

– Люди… мы забыли уже, что бывают люди, – отозвалась Ксения.

Человечек прошел по хребту – стало видно, что у него на спине рюкзак, – и скрылся за перегибом.

– Идет сюда, – сказала Ксения. – Он на тропе, по которой мы пришли из Тенгбоче.

– Не дух, – ответил Лев.

Он разволновался – непонятно почему. Если есть люди – значит, все хорошо. Просто люди. Человек с рюкзаком. Обычное дело: в горах ходят туристы. А может быть, и шерпы.

«Хорошо, что придет человек. У нас есть немного еды. И сколько хочешь чая. Мы накормим и напоим его. Уже темнеет – пора спать – он не пойдет дальше, конечно, он останется с нами в домике».

Сгущался сумрак, светилось небо, оттеняя черноту горы. Человека не было видно.

Они позвали Юдит и теперь втроем стояли у дома в настороженном ожидании. В сумерках еще можно было разглядеть подобие тропы, по которой они сами не так давно поднялись сюда, и они смотрели на эту тропу, понимая, что на ней должен показаться человек. Сколько ему потребуется времени? Час? Полчаса? Уже наступит ночь? Сегодня нет луны – будет звездное небо, и среди звезд появится человек. Тень человека. Безмолвный человек.

От нетерпения Лев начал быстро расхаживать вдоль домика. Ему хотелось побежать навстречу человеку, но он удержал себя.

Как же они забыли, что на земле еще живут люди? А по горам ходят туристы! «А в Москве влюбилась Мила». Это хорошо, что она влюбилась – значит, и там идет обычная жизнь. Да, обычная жизнь. И Мила права, конечно же, он, Лев, не ревнив. И он может ее понять. «Да я и сам влюбился в Фло, только не решился ей об этом сказать. А Мила вот решилась… Молодец». Понятно теперь, зачем она столько бегала. И почему ее никогда не было дома. «Подруги… Вот оно как обернулось. Никакие ни подруги, а молодой любовник». Если бы Лев был посмелее, то так бы и жили: у нее молодой любовник, а у него молодая любовница. Могли бы еще рассказывать друг другу о своих приключениях. «Вон какое она веселое письмо мне написала. И зачем ей от меня уходить?» Жили бы и жили, и он разрешил бы ей встречаться с любовником. Не просто разрешил, а поощрял бы ее – посылал к любовнику, следил, чтобы она не пропускала свиданий… Она станет рассказывать ему о любовнике, и от этого у них случится секс. Которого у них не было, потому что она скрывала любовника.

«Понравится ли ей мое старое тело? Она будет сравнивать меня с любовником – и не в мою пользу». А он бы постарался. Хороший секс – это не только тело. И даже вовсе не тело. «Нет… нет. Никогда я не стал бы ни с кем конкурировать. Она ушла». Нет, это он ушел в путешествие. «Нет – все же она ушла, и задолго до того, как я задумал Тибет. За много лет до того. Ее душа была с любовником. И тело. А я маялся в одиночестве». Да не был он так уж одинок. Тосковал по Миле – да, тосковал, но одинок не был…

Из-за поворота – совсем близко, из-за скалы – вышел человек. Вернее, «человека»: это была Фло! Лев и Ксения побежали ей навстречу. Фло плакала. Он шла, ощупывая в потемках камни ногой, шаталась, ковыляла – и плакала. Они оказались совсем близко. Нос к носу. Фло увидела их – и ее глаза окрасились радостью. Она что-то вскрикнула и бросилась к ним в объятия. Сначала ко Льву – и он обхватил ее худое детское дрожащее тельце, – а затем к Ксении. Ксения обняла ее, и погладила по голове, и сказала что-то ласковое. А затем Фло подошла к Юдит, и они тоже обнялись.

– Вы здесь, вы здесь! Я не надеялась вас найти… Какое счастье, что я вас встретила! Мне не надо было уходить… Надо быть вместе!

Лев снял с Фло рюкзак, а Юдит и Ксения, поддерживая ее с двух сторон, повели к домику.

– Я не знала, не знала… Думала – вы за перевалом.

– Откуда ты взялась? Почему не внизу?

Они завели Фло в дом и сняли чайник с печки. Огонь догорал, и чайник еще продолжал кипеть. Они усадили Фло на скамью у печки, Ксения достала салфетку и стала стирать с ее лица слезы. «Меня не вытирала», – с легкой ревностью подумал Лев. Он смотрел на Фло, на ее пыльные брюки, замазанную штормовку, подросший ежик, несчастное родное лицо – и такая любовь поднялась в его душе, что он возблагодарил бога, в которого не верил, что в этот момент ему довелось встретить Фло и налить ей чаю.

Фло тем временем говорила, говорила без умолку, радуясь и радуясь встрече. Она рассказывала взахлеб, что решила отдохнуть один день, а затем перейти ту несчастную реку и спуститься в цивилизацию. А вечером был бордовый закат, а по небу быстро шли желтые облака. А шерп, который остался с Фло и должен был отвести ее вниз, был явно взволнован. Он показывал Фло на облака и что-то толковал. Но шерп не знал английский, и Фло ничего не поняла. Она показала шерпу знаками, что сегодня она будет здесь спать, а завтра хочет идти вниз. Она боялась опять переходить эту чертову реку. И она залезла в палатку, чтобы заснуть. Но ей не спалось, все время чудились какие-то звуки, будто камнепад далеко-далеко в горах. А когда стало светать, она вылезла из палатки – и оказалось, что шерпа нет. Он оставил ей еду, палатку, рюкзак, а сам исчез. Ничего не сказал, не написал. Впрочем, как он мог написать? Ну мог разбудить же. Не разбудил, не предупредил. Встала она очень рано – только-только теплилась заря. Почему он ее бросил? Как она ни боялась, все же решила поискать переправу. Ей казалось, что в некоторых местах большие камни расположены близко друг к другу и можно перепрыгнуть с камня на камень, но, когда она подходила, оказывалось, что камни далеко, и прыжок неминуемо сбросит ее в поток, а она уже была один раз в потоке, и больше ей этого не нужно. И так она много часов ходила вдоль реки, и искала переправу, и пыталась разгадать, как переправился ее шерп, но так и не рискнула прыгнуть. Она знала, что не допрыгнет и упадет грудью на камни.

Доступная часть русла была недлинной: если идти по руслу вниз, оно обрывалось водопадом, а поднявшись вверх, Фло утыкалась в скалу. Она даже попыталась забраться на эту скалу, но, вскарабкавшись на несколько метров, поняла, что лезть дальше без страховки – самоубийство: скала была крутая, зацепки маленькие, а если и получилось бы влезть, вверху могло не оказаться переправы. Она прошла по берегу между скалой и водопадом несколько раз, потом еще несколько раз, попробовала сунуть ногу в воду, убедилась, что поток ее немедленно сметет, и еще часа два или три, как затравленный зверь, ходила вперед и назад, а потом села и начала плакать. Она плакала, и плакала, и плакала, и уже не видела реки, и ничего не видела.

Наступил вечер. Фло залезла в палатку и уснула. Наутро она уже не пыталась перейти реку, а запихала палатку в рюкзак и побрела вверх, в сторону от реки. Зачем? Она точно не знала. Собиралась ли она идти через перевал, догонять группу? Вряд ли: она не понимала, как искать перевал. От турика к тури-ку, высматривая их сквозь слезы, она шла, и опять шла, а потом жевала сухую гречку, потому что не могла развести огонь, спала под скалой, накрывшись палаткой как одеялом, и на следующий день опять шла, и она не знает, сколько прошло суток, и сегодня она тоже весь день шла и боялась, что опять наступит темень, но темноты, слава богу, не было, горел негаснущий закат, и вот она дошла, она пришла к ним, и ей нужно быть с ними, потому что она больше не хочет быть одна. Не! Хо! Чет!!!

На этом Фло затихла, продолжая всхлипывать и судорожно дышать сквозь всхлипы. Заговорил Лев. Сказал, что шерпы ушли, но Ксения знает дорогу на перевал Сонам. Они попытаются его найти. Они уже пробовали один раз и вернулись. Но могут попробовать еще. Они возьмут из домика еду и пойдут вверх, на верхнюю стоянку, а оттуда на перевал. Ксения должна найти этот проклятый перевал. Почему проклятый? Очень хороший перевал – он ведет их к поселку Канти-Пур. Да, к Канти-Пуру, там можно купить рис и пойти дальше. И вообще, круг, который когда-то начертила Юдит, – предположительный маршрут Каравана – проходит как раз через Канти-Пур. И там они наймут новых шерпов, которые уже не будут бояться Шивы, и продолжат свое путешествие.

– Забудь о фильме, – вступила Юдит, – мы идем в Шамбалу.

– Не слушай Юдит, – сказал Лев. – Мы просто будем снимать фильм про Караван. Ты будешь снимать, ты же оператор. Прости – операторка.

Фло сидела с очень красными щеками, промытыми потоком слез, и, гулко сглатывая, хлебала чай. А Лев пристроился рядом у ее ног и помогал ей пить чай. Его лицо было по-прежнему искажено слезной маской. Он ни о чем не думал. Потому что это была хорошая ночь. Ночь, когда они встретились. Он взглянул в окошко и с удовлетворением увидел, что закат так и не погас. Он больше не ждал этой ночью увидеть ночь. Он знал, что закат продолжит гореть. Так же, как горит их печка. А пути назад нет – они не смогут перейти реку… А значит, у них есть только один путь: наверх – и какое счастье, что они вместе!

Они натаскали много дров и теперь по очереди докидывали их в железную печку. Пламя гудело, печка постепенно раскалялась. Черное железо начало светиться. В комнате становилось все жарче. Друзья скинули куртки и флиски. Темные лица покрылись влагой и блестели. Отблески пламени сверкали в глазах, отражались на влажной коже.

Лев подсел к Фло, обнял ее и начал укачивать, как младенца. Она все еще выталкивала из себя обрывки своего рассказа, но постепенно затихала и прижималась к его плечу. Юдит и Ксения сидели на полу рядом со скамейкой, и все жались друг к другу, и жались к печке, хотя огонь пылал все ярче. Лев не отодвигался – нет, он горел, впитывал в себя жар, насыщался им, предвкушая долгую стужу, ледяной ветер и снег на перевале. Фло под его рукой обмякла и поплыла. Ее щеки светились, глаза сузились, закрылись, тело стало пластилиновым. Она то терлась о плечо Льва, то подхихикивала во сне.

Поглощенные рассказом, они забыли о вечном закате, взгляды притянулись к печке, но в какой-то момент Лев поднял голову и взглянул в окно, и почему-то это движение повторила каждая из женщин. И они увидели в окне багряное, темное, черное, неяркое, но явственное свечение, которое раскрашивало небо и высвечивало силуэт горы. И Лев вспомнил, что когда-то давно в Финляндии он был за полярным кругом и видел северное сияние. И ему подумалось, что это свечение очень похоже на северное сияние, и, возможно, это оно и есть.

– Может быть, это горное сияние? – спросил он Ксению. – Ты видела такое в горах?

За Ксению ответила Юдит:

– Это Сияние Шамбалы. Люди Воды проснулись.

Лев подумал, что вместе с багряной краской видны зеленые, желтые, изумрудные, бирюзовые всполохи и небо похоже на темную воду, и темное море, и болото со светляками, и потому предположение Юдит вполне правдоподобно и все объясняет.

Ксения сказала:

– Завтра мы поднимемся к верхней стоянке – а сегодня пора спать.

«Сколько же сейчас времени? – подумал Лев. – Прошла ли ночь или еще вечер? Сколько мы тут сидим?» Он обнял разгоряченную Фло, смял ее и закрыл глаза. Ее голова покоилась на его плече, а его голова упала на ее голову. И мысль повела его в Москву, в Москве он увидел Милу – Мила знакомила его с каким-то мальчиком-арабом. Мальчику было лет пятнадцать, он был худенький, строгий и мило улыбался. «Это мой любовник», – сказала Мила. У мальчика был ежик на голове, и Лев провел по этому ежику, и он так ему понравился на ощупь, что он взъерошил мальчику волосы и подул ему в лицо. Мила смеялась: «А ты боялся! Посмотри, какой он милый! Ты его полюбишь». – «Полюблю», – ответил Лев и сжал его голову. Он открыл глаза и увидел, что гладит волосы Фло. И она тоже открыла глаза и посмотрела на него. От этого взгляда они испугались и отпрянули друг от друга. И Лев подумал, что Фло жарко и ее надо положить спать. Он снял с нее майку, снял всю одежду, увидел худое, темное, освещенное красным пламенем тело, и надлом прозрачных рук, и выступы треугольных плеч. Тонкую руку охватила еще более тонкая, но целая фенечка. И стало ему так ее жалко, что он опять заплакал и уложил ее на скамью. А она не плакала, а улыбалась, и хихикала, и стирала его слезы. Он разделся и прижался своим большим неуклюжим телом к ее влажному огненному телу. Фло схватилась за него и стала карабкаться и рыться, зарываться в грудь, живот, лицо, и заплакала, и он плакал, и они были мокрые, освещенные печкой, и пот и слезы капали на скамью.

– Теперь я могу умереть, – сказал Лев.

– Мы умрем? – спросила Фло.

– Не знаю, – отозвался Лев.

– Не знаю, – вторила Фло.

И оба замолчали, Лев гладил ее ежик, смотрел в окно и ждал смерти.

Потом к ним пришла его жена Юдит. Она подставила вторую скамью рядом с первой и прикрыла их наготу спальником. Затем она разделась и легла на вторую скамью, обняв Льва сзади, и ее руки достали и до его жены Фло и прижали ее к нему. И Лев лежал, не шевелясь, и слушал умирание печи, в которую уже никто не подкладывал дров, и пот струился между ними.

А потом пришла Ксения. Она села на скамью и сказала:

– Я с вами.

И каждый из них ответил:

– Мы с тобой.

Лев откопал свою руку, и взял за руку Ксению, и сжал ее очень крепко. Так они застыли, и смежились веки, потухла печка, и они долго спали, без снов и без видений, пока Лев случайно не открыл глаза и не увидел в окне рассвет.

Он выбрался из связки тел и осмотрел Фло, которая самозабвенно спала с открытым ртом, хмурилась, морщилась, улыбалась, – и любовь расплавила его сердце. Он осмотрел Ксению, которая спала, сидя на скамье, усталая и просветленная. И он понял, насколько хороша Ксения, и что он любит ее, и любил всегда. Он оглядел огромное тело Юдит, которое нависало над Фло, и ее лицо, которое было полно достоинства, и подумал, что Юдит хорошая. Он любовался тремя женщинами – такими разными и все же такими схожими в своей смуглой наготе. Каждая была прекрасна по-своему. Неровными росчерками и пятнами на них падал свет из окна, их коричневая кожа поблескивала, будто влажный песок с вкраплениями золота. Густой горный загар… «Только откуда горный загар на теле? Всегда загорают лицо и кисти рук… Или это просто игра рассветных теней?» Его взгляд притянуло к себе окно. Оно было приоткрыто, и через него в дом забрался нежный зеленый росток, покрытый новорожденными иголочками. Росток тянулся ко Льву. Лев шагнул ему навстречу. Снаружи растекался самый обычный рассвет. Луч солнца прорезался из-за горы и заставил Льва сощуриться. До него донеслось фырканье. Он прикрыл глаза козырьком ладони и увидел, что за окном стоят яки и нарядно одетые тибетцы. Он отшагнул в глубину комнаты, развернулся и тронул Фло за плечо:

– Караван…

Женщины сразу проснулись. Фло засмущалась своей наготы и стала торопливо натягивать на себя одежду, а Юдит завернулась в спальник.

– Там Караван, – повторил Лев.

– Где камера? – завопила Фло.

– Камера? – удивился Лев. Вечность прошла с тех пор, как они с Ксенией прятали камеру. «Зачем нужна камера? – недоумевал он. – Ведь пришел рассвет…»

– Ты забыл? Я же блогерка! – расхохоталась Фло, и он показал ей рюкзак под кроватью. Они вытащили его, и Лев стал помогать Фло распаковывать камеру. Она была нежно и любовно запеленута в пузырчатый сверкающий полиэтилен. Фло и Лев разматывали слои полиэтилена, а Ксения и Юдит стояли на коленях рядом, и рука Ксении иногда прикасалась к Фло, а рука Юдит искала и находила Льва. И когда шкура полиэтилена упала, Фло недоверчиво дотронулась до камеры – холодной, черной, с коротким хоботком; она нажала кнопку, но камера осталась мертвой.

– Аккумуляторы! – вспомнила Ксения, и Фло заторопилась, нашла пакет с аккумуляторами и стала нервными пальцами извлекать их, вставила в камеру – и та, наконец, ожила.

Лев распахнул дверь дома, и они выбрались на улицу.

Мир пел. Огромные горы краснели, бледнели, серебрились в лучах восходящего солнца. Небо раздвинулось, открыв космический простор, и там на непостижимой высоте мчались бирюзовые вихри. Воздух был сладостен, свеж и строг. Лев оглянулся назад и обнаружил, что можжевельник ожил – зеленые ветви со всех сторон обвивали железные стены дома.

Фло направила камеру на небо, и ее лицо засияло счастьем. А затем она перевела хобот камеры на юный древний можжевельник и на Караван. Тибетцы – мужчины и женщины – нагружали на яков поклажу, пропускали вдоль тел животных золоченые шнуры. Яки стояли неподвижно, помахивая хвостами. От тибетцев отделился монах в оранжевой тунике – молодой, румяный, со смешно оттопыренными ушами. «Дава… Его же зовут Дава!» – вспомнил Лев.

Монах еще издали приветственно замахал руками.

– Я обещал, что мы встретимся!

Лев замялся. Он припомнил, как спорил с Давой, говорил, что никто не заметит наступление новой эры. Как он там ее называл?..

– Я шел к вам, – наконец сказал Лев.

– Ты сомневался, – улыбнулся Дава. – Ты во всем сомневался.

– Я сомневался, – как эхо повторил Лев.

– Ты – посланец, – кивнул ему Дава. – Из мира Огня в мир Воды.

– Я знала это, – вмешалась Юдит, – но не смогла все просчитать.

– В мире Воды математика не работает, – успокоил ее Дава, – дважды два не равно четыре.

– А альтернативная математика?..

– Никакая. Шамбала открывается только тем, кто сомневается, но действует.

Юдит рассмеялась, и ее тяжесть вышла вон.

– Я потратила свою жизнь зря.

– Ты была предтечей, – пояснил Дава, – настоящий посланник – это Лев.

– Я полюбил, – сказал Лев. – И это совершенно точно. А больше я ничего не знаю. Я сомневаюсь даже в том, что я существую.

Дава заливисто захохотал.

– Именно поэтому люди Шамбалы послушают тебя и выйдут в большой мир. Ты станешь проводником и объединишь Огонь и Воду.

– Я?! – недоверчиво переспросил Лев.

– Сомневаешься? – рассмеялся Дава.

Только тут Лев, проследив взглядом за бегающей с камерой Фло, заметил группку европейцев, которые стояли поодаль, видимо, ожидая начала пути.

– Кто это? – спросил Лев.

– Те, кто не устал жить, – ответил Дава.

Европейцы были без животных, и только одна восточного вида девушка снаряжала не яка, а осла. Лев подошел к ним и увидел, что девушка совсем не такая молодая, как казалось издали. Она кого-то Льву напоминала.

– Майя так полюбила кататься на осле, что отказывается идти пешком, – произнес над ухом чей-то голос. Лев обернулся и, увидев черную шевелюру с седой прядью, узнал Йосефа.

– Дурашка, – ответила Майя, – ты же знаешь, что осел не для меня.

Она поцеловала осла в шрам на горле, затянула ремни, удерживающие седло, и помогла забраться на осла арабскому мальчику, у которого не было одной ноги.

– В этом вся моя Майя, – усмехнулся Йосеф, обращаясь ко Льву. – Она заботится о Наиле больше, чем обо мне.

Рядом в ярко-желтой новенькой штормовке стояла Мила. Она теребила за рукав красивого юношу с темными вихрами вокруг сонного лица. Мила светилась счастьем, и ее ноги готовились к бегу. Лев кивнул ей, но не стал отвлекать. Он нащупал Фло, которая стрекотала камерой рядом, и взял ее за свободную руку. Фло дернула Льва за палец и показала на двух похожих друг на друга стройных женщин, которые окружили красивого мужчину европейского вида, одетого в буддистскую одежду. Одна из женщин была совершенной лысой, другая – со светлыми вьющимися локонами, но их лица были вырезаны одним художником и выражали одно и то же чувство – волнение: обе искали взгляд мужчины, который задумчиво смотрел вдаль.

– Мама и тетя, – прошептала Фло, – и с ними Амитола.

– Познакомишь нас в пути, – ответил Лев.

Невдалеке тихо беседовали два высохших мужчины.

– Лох-несское чудовище по подземному проходу уплыло в Тибет, – сказал один из них, – поищу его здесь.

– Смит, а я вижу Юди, – ответил второй. – Я искал ее сорок лет – все то время, что ты был занят своим чудищем.

– Андрей, – сказала ему Юдит, – переход между мирами длится сорок лет. Ты мог бы подсчитать это и сам.

Лев продолжал рассматривать путников. Одна немолодая женщина показалась ему смутно знакомой. «Кто она? Я спал с ней?» – задумался он. Его мозг разгладил ее лицо – и Лев вдруг ее узнал: «Да, конечно – это моя первая девушка – постаревшая Лиза! Надо будет расспросить, как у нее дела…»

А вот и недавние знакомые: старик и француженка. Сколько же им на самом деле лет? Неужели старику правда сто двадцать? И оба с косичками: у француженки на голове кокетливые с голубыми прядями, и даже в путь она собралась не в походной одежде, как все, а в платье и гольфах; а у старика маленькая косичка заплетена на бороде.

– Посмотрите на меня! – голос Фло звенит от возбуждения. Лев поворачивается на ее призыв.