Мишка опять козлил.

Вот казалось бы – с чего ему? Сыт, здоров, ухожен, с личной жизнью полный порядок, работа – не бей лежачего. Опять же, ни возраст, ни статус к такому возмутительному поведению не располагают, а все туда же! Козлил, животное. Как последний, прошу прощения, козел. О-хо-хо, грехи наши тяжкие. И за что мне такое наказание?

Иван Петров тяжело вздохнул и который уже раз за последний час поправил косматую шапку, сползающую на глаза. Шапку он, как и положено, тихо ненавидел, причем – совершено искренне, без капли принуждения. И в самом деле, товарищи, до чего ж неудобный девайс: и жарко, и нелепо, и чешется, и волосы после нее вечно – как корова припадочная облизала, хоть обпричесывайся весь. Да еще и сползает, зар-раза. Особенно когда Мишка козлит. Иногда кажется: совсем уж терпелка зашкаливает, рука сама к голове тянется – сорвать надоевшую дрянь, да на землю, да в самую грязь пересменную, пока ни асфальтщики, ни плиточники подсуетиться не успели. И ногой еще сверху, гадину.

Нельзя. Назвался русским – полезай в ушанку. Будь ты хоть трижды кандидат наук. О-хо-хо…

Хорошо хоть зима на дворе. Исконно наша, правильная, русская зима, заставляющая сердце любого нормального москвича сладко замирать и ёкать. С морозами, метелями, гололёдом и снежными заносами, от которых ни одна техника коммунальная не спасет. Хотя попробовали бы коммунальщики-дармоеды к сезону технику в порядок привести! Живо огребли бы Кузькиной Матери, да так, что мало не покажется. Потому что всем известно: зима в России – больше чем зима. Она самого Бонапарта укатала. И Гитлера тоже. Да что Гитлер! Мы с нашей зимушкой-голубушкой и Македонского укатали бы с превеликим удовольствием, но тот, к своему счастью, в наши края не совался. Не дурак, чай, хоть и Двурогий. Был.

Мысли прервал рывок – окончательно разошедшийся Мишка дернулся на красный, чудом разминувшись с небольшой колонной продрогших демонстрантов, сдавших пост вечерней смене и теперь устало бредущих откуда-то из центра. Стоящие колом, заиндевевшие хоругви и кумачи с плохо читаемыми «НЕ ДОПУСТИМ!», «ПОЗОР!» и «ДОКОЛЕ!» лежали на их сутулых плечах тяжким символом скорби людей, чьи нежные чувства подвергаются каждодневному жестокому оскорблению. «При Иване Грозном такого не было!» – обреченно просипел замыкающий колонну мужик в кургузом пальтишке нараспашку, украшенном медалью в честь 540-летия свержения монголо-татарского ига, и без особого рвения попытался огреть рысящего мимо Мишку палкой от транспаранта. Ивану стало неловко, но тут в ушах раздался слышный только ему одному одобрительный многоголосый хохот – верный признак того, что все в порядке. Обернувшись на колонну, Петров помахал рукой, крикнув: «С наступающим!» – и вызвав новый взрыв хохота, – после чего сосредоточился на дороге. Слава ГИБДД, впереди были Ленинградка и традиционная пробка. А с нашими пробками, как и с нашей зимой, не пошутишь: будь ты хоть «майбахом» заморским, хоть лучшим воспитанником Шишкина-пестуна и сто раз олимпийским медалистом, а минимум час отдай, не греши. И уж тем более – не козли.

Невольно улыбаясь, слушая сердитое ворчание Мишки, вынужденного остановиться, исходя паром, Иван стянул рукавицу и достал из кармана пуховика витаминный батончик «Родная деревня». Зачем-то обтерев его рукавом, он зубами разорвал обертку и, смачно откусив сразу половину батончика, принялся неторопливо, обстоятельно пережевывать клейковатую массу, стараясь не морщиться. Ну и что, что гадость несусветная? Зато прессованная смесь ромашки, зверобоя, валерианы, полыни, липы, мяты, тимьяна ползучего, кипрея, горицвета и тысячелистника рекомендована Минздравом для профилактики заболеваний нервной системы и повышения тонуса. А то, что крепкие нервы для русского мужика нынче куда важнее крепкой потенции, – факт известный.

Так о чем мы там? Да, о зиме. Пару лет назад те, что за погоду отвечают, что-то там напортачили в своем хозяйстве и устроили в столице нашей Родины прямо-таки столицу Родины ихней. Разве что агава на Цветном бульваре не повылезла. А так – теплынь, дожди и легкий южный ветерок при полном отсутствии снега. Говорят, в отдельных районах дети после школы под присмотром вконец отчаявшихся учителей грязевиков лепили и кусками асфальта кидались, которые поменьше. Хорошо хоть, асфальтщики да плиточники не подкачали и дорожное покрытие перестилали четко раз в два дня, хоть часы по ним сверяй. Но все равно безобразие, и когда погодники за свои выкрутасы огребли Кузькиной Матери, Иван, намучившийся в ушанке до суицидальных мыслей, встретил специальный выпуск новостей бурными аплодисментами. Да и не он один…

Что там? Тронулись, никак? А, нет. Ложная тревога. Это праздничный кортеж по спешно организованной выделенке мчится. Все чин по чину: покрышки визжат-дымятся, фары слепят-моргают, автоматы в воздух палят, от музыки разудалой и клаксонов уши закладывает. О, кстати! Вот и пригодилась шапочка.

Иван торопливо сунул в рот остатки «Деревни», сорвал с головы ушанку и отчаянно замахал ею в воздухе, приветствуя братьев-россиян. Подождав, пока кортеж скроется вдали, и на всякий случай еще пару раз крикнув: «С наступающим!», нахлобучил шапку обратно, но сперва швырнул на тротуар обертку от батончика, смятую в кулаке. Тренированная рука на автомате рассчитала бросок так, чтобы вышло подальше от урны. В ушах вновь одобрительно хохотнуло. Пустяк, как говорится, а приятно. Из таких вот пустяков, между нами, и складывается народное благоденствие. Написано в сценарии мусорить – будем мусорить, написано пить без просыху – будем пить. Не немцы, чай, какие, к порядку приучены еще со времен святого Иосифа Горийского. Хотя немцы, если верить знакомому Фрицу – а зачем ему врать, спрашивается? – тоже стараются: в каждой третьей семье уже по мигранту безработному на иждивении, а на следующий год канцлером всенепременно турок станет. Тяжело, а куда деваться – рейтинг, будь он неладен. Вон, американцы струсили, не выбрали бабу президентом – и пожалуйста, ни одного спокойного месяца: то тебе пожар, то потоп, то торнадо.

Да, время-то как летит! Оглянуться не успели, а уже опять зима, декабрь, канун нового, 20… года. А вроде совсем еще недавно на майском параде «ура!» кричали, приветствуя очередные достижения военпрома. Между прочем, и его, Ивана, заслуга в том была: реактивную систему залпового огня БМб С18–4 Т, более известную как «Му-Му», их ка-бэ разрабатывало, как и прочие новшества – межконтинентальные ракеты РТ–91 «Лутонюшка» и Р–41 М6 «Поскрёбышек», 155-мм самоходную артиллерийскую установку 3 С5 «Песец» и прочее, прочее, прочее. Есть чем гордиться, в общем, хотя до Страны чучхе нам по-прежнему далеко. Ну да на то у них и рейтинг самый высокий, и про Кузькину Мать они, говорят, только в правительственных обращениях о загнивающем Западе читают. Хотя с таким-то шоураннером немудрено… Наш, конечно, тоже молодец, не отстает – и на боксерский ринг выйдет, и с утками на зимовку слетает, и в подлодке на дно Баренцева моря занырнет, но он все-таки один, а там весь народ, в едином порыве… Ну да ничего, и ребята в Думе не зря свой хлеб с маслом едят. Хоть и собачья у них работа, врагу не пожелаешь, – а не ропщут, грудью встают на защиту соотечественников. В тот год, когда погодный коллапс случился, кто всех – кроме погодников клятых – от Кузькиной Матери спас? Они, избранники народные. Раз – и отменили новогодние каникулы. Два – и ввели во всех школах страны обязательный ЕГЭ по чинопочитанию… и животноводству! Три – и… да что я вам рассказываю, чай, сами помните, не маленькие. Вот и в этом году не оплошают, вовремя примут пару-тройку законов позабористей, если рейтинг совсем уж низкий будет. Глядишь, и дотянем как-нибудь до тепла. А уж по весне тоже ка-ак метнемся, пока натовцы не опередили, в какую-нибудь богом забытую дыру на противоположной стороне земного шара. И там начнем… чего начнем-то? А! Не жалея сил и денег, бороться с очередной запрещенной на территории РФ террористической организацией. Название которой любой нормальный россиянин, само собой, забыл куда надежнее, чем житель античного Эфеса – имя проклятого Герострата.

Иван воровато оглянулся и выдохнул, услышав спасительный хохот. Уф, вовремя спохватился. Такие вот мысленные оговорки Режиссеры четко секут, с их-то уровнем техники. Ну что, Мишаня, тронулись? Сколько там у нас натикало? Десять скоро? Ага, значит, в самый раз поспеем, к поздравительной речи Гаранта.

Мишка, судя по всему, был полностью согласен. По крайней мере, козлить он перестал и теперь двигался размашистой ходкой рысью, солидно порыкивая при виде немногочисленных собратьев и презрительно игнорируя автомобили. Густой мех красиво блестел в разноцветных брызгах огней от бесконечных гирляндищ, гирлянд и гирляндочек, обвивших, кажется, каждый сантиметр предпраздничной Москвы. Ивану оставалось только поудобнее откинуться в седле и любоваться проносящейся мимо красотой, время от времени поправляя ушанку.

Вот и знакомый с детства кинотеатр, афиша над которым зазывала на свежую комедию «Ирония судьбы, или Снова ёлки: Искусственные!!!», которая шла в прокате с первого дня нового года. Если, разумеется, не случится Кузькиной Матери, о чем вежливо сообщала аккуратная строчка, набранная петитом. Молодцы, Минкульт – и искусство поддерживают… искусственное искусство, ха! – ха-ха-ха! – по достоинству оценили экспромтный каламбур Режиссеры, – и к людям с уважением. Все бы так…

Лихо перескочив разрытую поперек дороги траншею и удостоившись восхищенного матерка со стороны долбящих ломами мерзлую землю трудолюбивых работяг в оранжевых светоотражающих жилетах поверх телогреек, Мишка влетел во двор. Не без сожаления спешившись, Иван отщелкнул карабин, удерживающий на сбруе кофр с вещами, потом расседлал приятеля и, не удержавшись, чмокнул его в теплый черный нос.

– Скотина ты моя хорошая! – чуть охрипшим от нежности голосом прошептал он, вдыхая тяжелый дух мокрой звериной шерсти, ставший за два года родным. – Спасибо тебе, Мишаня. За всё. Надеюсь, еще покатаемся с тобой в новом году. Ну а нет – ты, это… – он с трудом сглотнул подступивший к горлу комок, – ты прости меня, если что не так было, ладно? С наступающим!

Шершавый язык-лопата мазнул по человеческой ладони, сметая в пасть пригоршню орехово-ягодной смеси. Причмокнув, Мишка бережно боднул хозяина лобастой башкой, словно говоря: «Да не ссы ты, двуногий, прорвемся!», и неспешно потрусил куда-то в ночь. Проводив его взглядом, Иван вытер тыльной стороной варежки увлажнившиеся глаза, покряхтывая, взвалил на одно плечо седло, на другое повесил кофр и побрел к подъезду, по щиколотку утопая в снегу.

О том, что лифт в новогоднюю ночь не будет работать, он знал наперед, но все же заставил себя остановиться перед закрытыми дверями и нажать кнопку вызова. Выждав несколько секунд, нажал снова, что есть сил, так, чтоб стало больно покрасневшему пальцу. Как мог искренне выматерился и, лишь дождавшись немного неуверенного смешка, тяжело потопал на свой седьмой этаж, бурча под нос любимое отцовское «Капелькой море полнится».

Как оказалось, все гости уже собрались, так что в квартире царил нормальный предпраздничный тарарам и не смолкало «ха-ха-ха!». Маша, Иванова жена, вместе со старшей сестрой Любой пчелками сновали из кухни в гостиную, выставляя на стол все новые блюда, салатницы и судочки, а потом меняли их местами, будто складывая одним им ведомый пазл. Дочь Нинка, после окончания сехозакадемии устроившаяся кинологом, в который уже раз перевешивали ёлочные игрушки, вместо того чтобы помочь старшим. Нинке ассистировала ее однокурсница, а с недавних пор – стюардесса «Эйр Франс» Жанна. Рядом старенький Кацман из сорок седьмой квартиры неумолчно брюзжал о том, что его приглашают к Петровым третий год подряд, а на столе опять всё сплошь некошерное. Сослуживец Любиного мужа Тараса, чернобородый Хуссейн, размахивая руками, призывал всех заканчивать маяться дурью, а лучше пойти во двор и взорвать… хотя бы пару петард. Упомянутый Тарас в уголке спорил с женихом Жанны, шотландцем Вилли, что благозвучнее – бандура или волынка. Похоже, оба понимали оппонента с пятого на десятое, но, судя по экспрессивности приводимых аргументов и полупустой бутылке виски, это их нисколько не смущало. Любимица Петровых, морская свинка Дурында, громко грызла прутья своей клетки, требуя, чтобы ее вот прямо сейчас погладили или дали вкусненького, а лучше и то и другое. И, в довершение всего, на хозяйском месте во главе стола расположился, дымя вонючей сигарой и закинув ноги в ковбойских сапогах на белую скатерть, какой-то незнакомый тип.

– Это еще кто? – одними губами шепнул Иван в очередной раз пробегавшей мимо супруге.

– Сэм, – так же тихо ответила та, дуя на прилипшую от пота прядку волос на лбу. – Из Невады.

– Да я уж вижу, что не из Норильска, – хмыкнул глава семейства, пытаясь пристроить пуховик и ушанку на стонущей от тяжести одежды вешалку в коридоре. – Кто его позвал?

Маша коротко дернула плечами:

– Как будто их кто-нибудь когда-нибудь зовет. Сам пришел.

Как бы подтверждая это глубокое жизненное наблюдение, из комнаты послышался громкий голос с тяжелым американским акцентом, просящий кого-нибудь сварить кофифи. Петровы переглянулись и слаженным хором произнесли, не скрывая сарказма:

– Ха-ха-ха!

В этот момент входная дверь распахнулась, ощутимо приложив расшнуровывающего ботинок Ивана по пятой точке, и по коридору разнеслось зычное:

– О, явился наконец-то, поджигатель войны! Чего так долго? Не надоело еще плутоний нюхать за деньги трудового народа?

– И вас с наступающим, Клавдия Семеновна, – тяжело вздохнул Иван, отодвигаясь, чтобы дать пройти любимой тёще, за спиной которой робко переминался с ноги на ногу смущенный дворник с большим свертком в руках. – О, привет, Фархад!

– Добрый вечер, дядя Ваня, – тихонько поздоровался тот. – С наступающим. Я вот…

– Да не ты, а я! – рыкнула Клавдия Семеновна в своей излюбленной безапелляционной манере. – Я девкам говорю: чего Фархадке одному Новый год встречать? Не обожрет, чай. Водку, опять же, не хлещет, как некоторые. Слышь, Люб! Может, скажешь уже своему незалежному, чтоб или закусывал, или не частил? А то как бы они с этим, прости господи, юбконосцем заморским не подрались. Орут так, что на лестнице слыхать… Ну, чего столбом застыл, малохольный? Сам видишь, наше сборище и захочешь – не испортишь. Отдай Ивану лепешки, – Вань, это настоящие, из тандыра, пусть девки к делу приспособят! – а сам проходи давай, садись, где по сердцу. В тесноте, как говорится, да не в обиде!

И тут по всему дому отчетливо раздался переливчатый звон больших часов на стене – подарок Петровым от Любы и Тараса на фарфоровую свадьбу.

– Батюшки! – всплеснула руками Клавдия Семеновна. – Без пятнадцати уже. А ну, все за стол! Быстро, быстро! Маш, Люб, рассаживайте гостей! Иван, да брось ты свои лепешки, шампанское открывай! Нинка, включай телевизор! Сейчас начнется!

И вот они все за столом, и пузырьки шампанского едва слышно шипят за хрустальными стенками бокалов в тишине, наступившей не только в квартире Петровых, но и в каждой квартире по всей европейской части России. Даже Дурында утихомирилась в своей клетке, поблескивая глазками-бусинками. Лишь едва слышно напевала что-то метель за окном, да отсчитывала секундная стрелка часов последние минуты уходящего года.

Экран телевизора мигнул, и на нем появилось знакомое каждому россиянину лицо на фоне пушистых еловых лап и поблескивающей с вершины Спасской башни рубиновой звезды.

Едва слышно кашлянув – видно, и его переполняло понятное всем волнение, – президент заговорил. Как обычно в последние годы, он начал свое поздравление с того, что коротко напомнил россиянам об оккупации Земли высокоразвитой цивилизацией с Тау Кита, ныне повсеместно известной как Режиссеры. О том, что технологически обогнавшие Землю на многие поколения и ныне отчаянно скучающие таукитяне могли бы с легкостью уничтожить наш маленький хрупкий мир, но внезапно заинтересовались происходящим на нем. И заинтересовались настолько, что предложили завоеванной планете беспрецедентный договор: не дайте нам заскучать! Развлекайте нас! Каждый день. Каждую минуту. Все жители планеты Земля от мала до велика. Вам и делать-то для этого ничего особенно не придется. Просто живите, как обычно. То есть почти как обычно. Каждый народ будет время от времени получать небольшие директивы относительно своей внутренней и внешней политики, культуры, искусства, морали, нравственности и всего прочего. Следуйте им, а мы будем смотреть. До тех пор, пока нам интересно, шоу будет продолжаться. А в конце каждого года попечительский совет Режиссеров будет принимать решение, продлять ли контракт с Землей на следующий годовой сезон.

– Конечно, было трудно, – с чувством говорил президент. – Конечно, не все еще идеально как у нас, так и в других странах. Но я верю, что мы справимся, какие бы испытания ни предстояли нам в наступающем году. И блистательное шоу нашего общего дома, планеты Земля, шоу, подобного которому нет больше нигде в обжитой Галактике, будет длиться, – тут на добром и мудром лице президента скользнула тень улыбки, – как минимум так же долго, как легендарный британский сериал «Доктор Кто»!

«Не дай бог дожить», – прочитал Иван по едва шевельнувшимся губам тещи.

– Разумеется, это была шутка, – сообщил президент, уже не сдерживая светлой улыбки, от которой стало как-то сразу теплее на сердце всякого, кто ее видел. – И разумеется, я не знаю, сколько еще времени отпущено нам судьбой. Но как бы там ни было, а Ку… простите, я тоже волнуюсь… Катаклизм откладывается как минимум еще на триста шестьдесят пять дней. С новым вас две тысячи… годом, дорогие россияне. С НОВЫМ ШОУ!

И вот отзвенели куранты и бокалы. Иван щелкнул кнопкой телевизионной «ленивки», убирая звук, и в квартире Петровых вновь наступила тишина. Скрипнув ножками стула по ламинату, глава семьи встал, прочистил горло и произнес:

– Ну что ж, дорогие мои… А теперь, как заведено в нашей семье… Понимаете, ведь у нас – у всех нас – есть только эта ночь. Первая и последняя в наступившем году. Уже сегодня днем мы вновь будем с вами играть в этом шоу. Этом, с позволения сказать, ситкоме. И поэтому я хочу… нет, ДОЛЖЕН сделать один подарок. Очень важный. Всем вам – и самому себе.

– Это все, конечно, очень мило и трогательно, Ванечка, – заполнил неловкую паузу негромкий голос Кацмана, – но я в очередной раз хотел бы вас предостеречь. Вдруг на этот раз они… – и он, возведя очи к потолку, красноречивым жестом прихлопнул левой ладонью правый кулак.

– Да ладно тебе, Изька! – рыкнула Клавдия Семеновна, кладя ему на плечо свою белую, пышущую жаром руку. – Али ты не русский? Ведь однова живем! Жарь, зятек, не стесняйся. Тут все свои.

– Хорошо. – Иван снова откашлялся. – Итак, еще раз здравствуйте все. Во-первых, меня зовут Ростислав Писарев.

Все не принадлежащие к Петровской родне, включая деликатного Кацмана, встречавшего за этим столом не первый Новый год, изумленно округлили рты, а Сэм из Невады даже выдохнул «holy shit» и торопливо опрокинул в себя ближайшую – кажется, Тарасову – рюмку.

– Во-вторых, я терпеть не могу водку, шапки-ушанки, матрешки, балалайки и вообще все из разряда так называемого a la russe, – продолжал Иван… то есть Ростислав, и с каждым произнесенным словом его голос креп, а плечи распрямлялись. – А еще, невзирая на свою работу, я никогда не верил, что весь мир спит и видит, как бы нас завоевать. Тем более – он мягко усмехнулся, – в последние годы, когда у всего мира немного другие проблемы.

На минуту в комнате вновь воцарилась тишина, а потом Сэм начал бешено аплодировать, и к нему присоединились все присутствующие.

– Добрый вечер. Меня зовут Маргарита Писарева. Я не домохозяйка, а художница… заслуженная…

– Привет. Я-то, конечно, Нина, но люблю кошек, а собак боюсь. Нет, Дурындочка, конечно, лучшая на свете свиночка, но котики все равно круче всех. Вот.

– Ой, и ты тоже?! То есть я хотела сказать: какая разница, как тебя зовут, если у тебя в каждом рейсе от страха зуб на зуб не попадает?! А горький шоколад – гадость!

– Вот молодежь! Вечно они вперед лезут… Ну и пусть, я считаю. Верно? Дорогу молодым! А я жизнь хорошо прожила. И дочки у меня умницы-красавицы, и зять золотой человек. Поди трудно тебе с нами, Ростик? Дай я тебя поцелую, мой хороший!

– Ну хорошо, хорошо, уговорили. Только не говорите потом, что старик, который тоже до смерти устал отзываться на чужое имя и строить из себя глубоко верующего, будучи убежденным атеистом, вас не предупреждал!

И много еще тайн, ужасных, смешных и нелепых, было раскрыто за тем новогодним столом: кого-то мутило от звуков волынки, а кто-то предпочитал чай, кто-то был убежденным пацифистом, а кто-то – дипломированным архитектором с тремя иностранными языками, кто-то считал русских братьями, но терпеть не мог сало, а кто-то по ночам мучился бессонницей, вспоминая, как днем, возвращаясь с обеда в офис, кинул обертку от эскимо на только что подметенную мостовую…

А когда отзвучали все признания, и люди, скрепленные этой внезапной откровенностью куда крепче, чем они сами предполагали, воздали должное закускам и напиткам, донская казачка Клавдия Петровна негромко запела:

– Ой, мороз, мороз, не морозь меня…

Постепенно к ее сильному, звучному контральто присоединили свои голоса и все остальные, даже иностранцы, не знавшие слов, но интуитивно чувствующие эту мелодию, как безошибочно подпевает всякой по-настоящему великой песне любой человек планеты Земля.

– Не морозь меня, моего коня…

Не прекращая петь, Ростислав зачем-то подошел к окну и отдернул сперва плотную штору, а потом и тюлевую занавеску. На улице, ярко освещенной светом фонарей, крупными хлопьями валил невероятно прекрасный, пушистый снег, быстро засыпая уходящие куда-то вдаль следы медвежьих лап.