Звезды, упав, все останутся здесь.

Навсегда…

Ночь. Она снова берет город в плен, как всегда неожиданно и неотвратимо. Мягко и вкрадчиво. Безжалостно. Кроме нее так умеют только женщины и кошки. Всего миг назад ты чувствовал себя хозяином ситуации, а сейчас, гляди-ка, – пропал. Теперь до утра ты в плену. А значит, будет коктейль из бензиновой радуги и неона, слоящийся в лужах. Будет проноситься мимо свет от фонарей и витрин, фар и сигарет, сливаясь в непрерывную ломаную линию. Будут стучать каблуки по мостовым и дождевые капли – по смятым жестянкам, а влажный шальной ветер – подпевать доносящимся из темноты тягучим гитарным переборам и плачу саксофона. Будет кружиться голова, запрокинутая к темному небу, на котором бесполезно искать звезды, и алкоголь тут, конечно, совсем ни при чем.

В этом городе звезды всегда внизу, кричи не кричи. День за днем. Год за годом.

– Пятнадцать лет, – с выражением произношу я. Почти по слогам. Медленно качаю головой, пытаясь уложить эту мысль среди прочих, словно горсть песка. Куда там! Она не хочет укладываться. Свербит, царапает своды черепа изнутри. Мягко постукивает в барабанные перепонки, как опытный перкуссионист – самыми кончиками пальцев. – Пятнадцать чертовых лет, а? Поверить не могу! Пятнадцать!

Таких, как мы, быстро приучают к мысли: нет ничего плохого в разговорах с самим собой. Профдеформация. Твой самый надежный, самый благодарный слушатель – всегда под рукой. Не предаст, не струсит. Не окажется слишком занят или слишком далеко именно тогда, когда он нужен больше всего. Вынесет и пьяный бред проигравшего неудачника, и сводящую скулы горечь утраченных иллюзий, и опасно-острые грани разбитых надежд.

Его никогда не убьют – намеренно или потому, что не вовремя оказался рядом…

Задумавшись, прохожу мимо нужного поворота и обнаруживаю это, лишь оказавшись почти на противоположном конце улицы. Ну, конечно! Давно не был здесь. И ведь что интересно – почти родной район, исхоженный, кажется, вдоль и поперек, в любую погоду и в любое время года, под солнцем и луной. Все это так, но все же – пятнадцать лет.

Резко разворачиваюсь, так что полы незастегнутого плаща взлетают колоколом. Идущая на несколько шагов позади пожилая леди подается в сторону, испуганно прикрыв рот ладонью в тонкой перчатке. Фу, как неловко вышло! Раз я все равно опаздываю – и плевать, что не по своей вине, – то несколько лишних минут ничего не изменят. Трачу их на извинения и самую обаятельную, располагающую улыбку из моего арсенала.

Без ложной скромности скажу: в улыбках я эксперт. Как и все наши. Мы даже зачет сдавали, специально после разнообразных физических и эмоциональных нагрузок. Да и наши дантисты отродясь не ели свой хлеб даром.

Бинго! На тонких, тронутых сиреневой помадой губах появляется робкая ответная улыбка. Старушка даже шутливо грозит мне пальцем – ни дать ни взять заботливая бабушка, втайне гордящаяся внуком-шалуном, – прежде чем продолжить свой путь. А я раскуриваю очередную сигарету. Огонек зажигалки пляшет едва заметно для постороннего глаза. Ветер. Конечно, ветер. И пятнадцать лет.

Теперь уже иду не спеша, полной грудью вдыхая воздух, пропитанный тяжелым густым ароматом городской ночи с острой свежестью наступившей весны в шлейфе. Снова и снова пытаюсь представить себе картину, которую увижу через несколько минут. И результат все тот же, мда…

От густой тени слева, сквозь которую смутно проступает высоченная стена дома с аркой, отделяется небольшая часть. Трансформируется в коротколапую дворнягу темной масти и замирает в круге света от фонаря, как скульптура. Смотрит внимательно и выжидающе, но без угрозы.

Вежливо притрагиваюсь к полям шляпы и делаю приглашающий жест. Черные губы собаки на миг приподнимаются в улыбке, обнажая кончики зубов. А потом она не спеша трусит мне наперерез, исполненная достоинства, что твоя британская королева. Улыбаюсь пришедшему в голову сравнению и иду дальше. Благо, остались сущие пустяки: полсотни метров, пересечь дорогу, еще несколько шагов и… А в приметы я не верю.

* * *

Бар называется «Еще один шанс». Никогда раньше тут не был – впрочем, заведение явно из новых, как и весь комплекс, в который оно входит, – хотя не могу не отметить горькой иронии названия. Взглядом профессионального параноика быстро оцениваю диспозицию. В ростовом окне – стекло с односторонней прозрачностью. Массивная дверь сделала бы честь иному за́мку: надежно отсекает любые звуки. На крыльце и поблизости – ни души. Хотя это-то как раз не странно: в округе достаточно мест, где можно пропустить стаканчик в куда более уместной компании. Так что сегодня здесь только наши.

Бросив в урну у входа сгоревший до фильтра окурок, делаю глубокий вдох, медленно стравливаю воздух сквозь узкую щель между зубами – без остатка! – и решительно берусь за фигурную бронзовую ручку на двери.

Оказавшись внутри, на миг останавливаюсь в прихожей, чтобы глаза привыкли к царящему тут полумраку. Рука непроизвольно тянется к карману плаща. Рефлекс, чтоб его…

– Доброй ночи! Вас ожидают?

Девушка из обслуживающего персонала. Хоть и не в моем вкусе, но весьма мила. Держится уверенно и совершенно раскованно, что уже немало.

Бросив взгляд на часы, с улыбкой развожу руками:

– Увы, боюсь, что да. Пробки, будь они неладны…

Негромкий грудной смех подтверждает, что шутка оценена по достоинству.

То есть это она воспринимает мои слова, как шутку.

– По коридору до конца и направо, пожалуйста.

Кивнув, подчиняюсь. Девушка смотрит мне вслед – это ощущение чужого взгляда между лопаток ни с чем не перепутаешь. С другой стороны, не через прицел – и то хорошо.

Ну, вот и всё!

– Ооо!

– Народ, кто пришел!

– Ура, Слав!

– Слави!

– Привет!

– Салют, бродяга!

Ближе всех ко входу расположились Лекс и Дан. Никогда не был особенно близок с обоими… да, в общем-то, и не особо – тоже. Но даже при взгляде на них в душе поднимается горячая волна. Обнимаемся, залихватски хлопаем друг друга по плечам, между делом быстро сканируя на предмет изменений во внешности. Разумеется, не такие уж они заметные для посторонних, да и пластические хирурги у нас ничуть не уступают дантистам. И все же. Все же.

– Рейндж!

– Викинг!

За спиной чей-то возмущенный писк: «Эй, ну вы что как репортеры?! Мы же договаривались: без официоза и по именам!», но нам плевать. Снова объятия, на этот раз куда более искренние – Ингвара, хоть он и присоединился к нам года на три попозже, переведясь с теневой стороны, я всегда выделял. Надеюсь, что взаимно.

– Сколько лет, сколько зим!

– Пятнадцать в квадрате! Ха-ха-ха!

А ко мне уже бегут Эмили и Санни. Звонко целуют, тормошат. Девчонки, хорошие мои! Вот по кому, без дураков, скучал… В глазах предательски щиплет.

Торопливо отвернувшись, пристраиваю плащ и шляпу на вешалку, рядом с куртками, тренчами и пальто однокурсников. Вновь повернувшись к столу, густо уставленному разнокалиберными бокалами, бутылками, тарелками, – ребята явно зря времени не теряли, – прикидываю, где угнездиться.

– К нам давай! – призывно машут Вера и Джу. Митти поддерживает улыбкой, как всегда немного смущенной. Нет, все-таки никто не изменился! Словно не было этих пятнадцати лет и всего-всего. – У нас недобор крутых парней!

– Как всегда, хи-хи!

Между прочем, это верно. Неизвестно почему, но наши способности куда чаще проявляются у девушек.

– Что значит недобор?! – громогласно возмущается Дан. – Вы слышали, коллега? Какие-то жалкие пятнадцать лет, и нас уже не считают за суперменов!

Лекс сокрушенно кивает и наполняет стопки до краев – залить горе. Все хохочут.

– Руки прочь от Слава! Мы с Эмили ему уже уголок тут расчистили! – не остается в долгу Санни со своей стороны стола.

– Точно-точно, сюда давай!

Решено. Сегодня я люблю всех за этим столом, но свои есть свои. Расцеловавшись по пути с Ирен, – как обычно, пламенеюще-алое, что рабочее, что неофициальное, – занимаю место между девчонок. В руке сам собой материализуется запотевший бокал, увенчанный пышной шапкой пены. Удивленно поднимаю глаза. Сидящий напротив Ингвар заговорщически подмигивает. Понятно, чья работа.

– Друзья мои! Друзья!

– Чшшш! Народ! Дайте Дану сказать!

Наш оратор традиционно хорош: голосом можно сваи забивать, как копром, в глазах по шаровичку пляшет, костюм едва не лопается на могучих плечах. Хоть сейчас на амбразуру, пусть и не завидую я той амбразуре. Это ведь он с нами мирный. Впрочем, как и все за этим столом.

– Друзья! Прошло пятнадцать лет! Пятнадцать чертовых, нелегких лет. Кто-то из нас все эти годы не выпускал остальных из виду, кто-то встречался, кто-то даже работал вместе, а другие…

Угу, это как раз про меня. Такие уж мы – одинокие волки. Нет, кое-что слышал, конечно, куда без этого. Любой прошедший нашу школу может по сводке теленовостей с выключенным звуком определить, кто из коллег на этот раз отработал. В общем, виновато развожу руками, встречая понимающие улыбки.

– …И все же – все же! – мы встретились! Да, пусть не все… – Дан выдерживает паузу, чтобы собравшиеся еще раз оглядели пустующие места, вспомнили, помолчали несколько секунд. – Но встретились! Через пятнадцать лет! И у каждого за спиной осталось очень-очень много всего. Побед и… не совсем побед.

Ох уж наш дипломат! А что поделаешь? Пусть любого выпускника курса «Три Икса» априори считают непобедимыми и неуязвимыми, мы-то знаем, как оно на самом деле. За эти годы, конечно, бывало всякое. Просто о поражениях вообще мало кто любит распространяться, что уж говорить о наших? Ведь за каждым из таких поражений – десятки, а то и сотни жизней не таких, как мы. Да и когда вместо очередного ставшего привычным триумфа тебя вдруг настигает облом, и фанфара вместо торжествующего рева дает издевательского «петуха»… В общем, мозгоправы у нас тоже без работы не сидят.

А Дан все заливается соловьем. Хотя какой он соловей – орел! Беркут черный! Я бы на вашем месте поостерегся затевать с таким ссору и через пятнадцать лет после выпуска… хотя я, пожалуй, даже на своем остерегусь.

– Пятнадцать лет!

– Да!

– Как один день!

– Да!!

– И вот мы здесь! Снова вместе! Я счастлив! А вы?!

– Да!!!

– Тогда все вместе! Три-четыре!

– МЫ! НИКОГДА! НЕ СТАНЕМ! СТАРШЕ!!!

Звон встречающихся бокалов, чье содержимое щедро выплескивается через край. Восторженные вопли. Новые объятия и поцелуи. Все говорят одновременно, словно торопясь не успеть рассказать, расспросить, поделиться.

– «…в суд подам!» Я: «Уважаемый, вы в своем уме?! Вам только что жизнь спасли, если кое-кто не заметил. Чудом!» А он мне: «В гробу я видал такие чудеса, милочка! Два квартала в руинах! И не новостройки паршивые. Вы вот со всеми вашими фокусами можете осознать, что этот магазин еще дед мой открывал? А дом – вообще прапрадед строил? Прапрадед, понимаете?! Пять поколений под одной крышей. Туристы толпами. Да что туристы – четыре президента, два эмира и целый генеральный секретарь, не считая… А теперь тут воронка с оплавленными краями! И на черта мне, простите, такая жизнь?!»

– …моя принцесса. Да, мне тоже все говорят, что одно лицо. Старший-то? Крутой мэн! Походка, манеры, интонации. Того и гляди при встрече руку подавать перестанет, надежда и опора. А попробуй ему что предложить, посоветовать: «Ой, па, ну это же так несовремееенно…»

– …разевает эта крошка ротик, а там зубы – во! Нет, во! «Парк Юрского периода» в полном составе нервно курит в уголке! Годзилла жалобно плачет и просится к мамочке!!! Уж я тварь и так, и эдак: сверху, сбоку, в лоб! Такое в воздухе вытворял, что ни один голливудский делатель спецэффектов под кайфом не придумает! А толку? Все равно что жеваными бумажками по танку! Ну, думаю, хана…

– …ничего. Ничегошеньки. Где я только не бывала, в самые дремучие уголки заглядывать приходилось. В итоге окончательно убедилась, что по-настоящему красивые и спокойные места на старушке-Земле по пальцам пересчитать можно, а виски-кола по-прежнему вставляет круче «Фауста» Гёте. Намек понял? Наливай!

– …так это ты была?! То-то меня на том месте дежавю накрыло! Меня ж с другого континента сорвали, как на пожар… ну хорошо, хорошо, не «как». На пожар. Да не подкалываю я тебя. Честно! Согласна, реальная задница была, но я не о том вообще. Короче, прилетаю, а мне местные вояки, такие: «Извините-простите, не совсем адекватно оценили масштаб необходимого вмешательства, вполне справились своими силами…» И глазки под фуражками прячут. А кругом очччень характерные следы присутствия кого-то из своих, действовавшего строго по голубенькой методичке Ехидны…

– Ох, не напоминай! Как вспомню ту пересдачу…

– Лапы прочь от Ехидночки! Вот Вещая Птица…

– …а у меня через полгода юбилей, между прочем! Всех приглашаю!

– Да, надо бы почаще собираться. И без повода! Слави, это в твой огород булыжник, вообще-то. Слышишь, морда твоя славянская?! Еще раз попробуешь на пятнадцать лет пропасть – плюну на студенческое братство и вызову на дуэль!

Слышу. Все слышу.

Допиваю бокал – прошлое-настоящее-безвременье, смешать и не взбалтывать – и бочком выбираюсь из-за стола.

Тяжелая дверь закрывается за спиной совершенно бесшумно. Ночь заботливо обнимает меня за плечи. Пальцы, сжимающие сигарету, почти не дрожат. Вокруг с едва слышным шорохом проносятся, закручиваясь в крохотные смерчики, неразличимые для глаза песчинки из часов Хроноса.

И отпуска нет на войне…

– Ты как вообще, старик?

Поворачиваю голову. Рядом стоит Викинг. Глубоко, вкусно затягивается чем-то ароматным – то ли вишня, то ли чернослив.

Пожимаю плечами:

– Нормально… наверное. Года три уже не просыпался по ночам. Хотя и не снится ничего. Ни плохого, ни хорошего. Говорят, это нормально. Откат нервной системы.

– Угу…

Ингвар метким щелчком отправляет окурок в урну, поворачивается к двери. Делает шаг, другой. Потом разворачивается и – одним смазанным от стремительности движением, совсем как раньше! – перетекает на несколько разделяющих нас метров.

– А мне до сих пор снится. Я снюсь. Такой, как раньше, сразу после выпуска. Молодой. Безбашенный. Бессмертный. Всемогущий. Первые командировки снятся – Бирма, Сахалин, Прага…

В Праге он отлично сработал. На пределе сил, едва не надорвавшись. Зубами вытащил город из практически безнадежной ситуации. Говорят, ту операцию сейчас разбирают на семинарах очередные студенты «Трех Иксов». Берут пример. Завидуют. Мечтают, что вот-вот – и сами… Дурачье! Щенки безмозглые!!!

– Ведь оно того стоило, а? – вдруг с какой-то безумной, рвущей душу болью в дрогнувшем голосе произносит мой старый друг. – Ведь и у профессиональных спортсменов, которые моложе нас на пенсию иногда выходят, жизнь не заканчивается? Скажи, Рейндж! Не молчи!

– Конечно, – улыбаюсь я, сжав его плечо. – Им даже труднее. Они – люди, а мы…

– Мы никогда не станем старше! – хором произносим мы девиз факультета. Как заклинание. Как молитву. Как обещание друг другу и самим себе.

* * *

Ночь идет своим чередом. Чуть меньше слов. Чуть больше алкоголя. Чуть дольше взгляды.

– А ты совсем седой, – шепчет Эмили.

В ее глазах пляшет пламя свечей, и я непроизвольно проваливаюсь туда, в эту бездонную глубину. Как когда-то на первом курсе, целую вечность назад. Видимо, в моих глазах тоже что-то такое, из-за чего она вдруг подается вперед и проводит по моей щеке пальцами – легко-легко, будто бабочка задела крылом. Ловлю за запястье, подношу кисть к губам.

– Все тот же… Вспоминаешь нас? Меня?

– Конечно. И даже чаще, чем ты думаешь.

Она запрокидывает голову, негромко смеется:

– Будто ты знаешь, о чем я думаю…

Хочу что-то ответить, но в этот момент Лекс, подсевший с другой стороны, воспользовавшись временным отсутствием Санни, кладет руку мне на плечо. Язык его уже слегка заплетается, когда он гордо и в то же время смущенно выдает:

– А я это… книгу начал писать, прикинь!

– Мемуары? – улыбаюсь я. Хотя прекрасно знаю, что как раз эта-то роскошь не про нас. Как шутил когда-то Мэл: «Знаете, почему выпускников „Трех Иксов“ всегда хоронят в запаянных свинцовых гробах? Чтобы предотвратить утечку секретной информации!» Несколько секунд молчал, а потом добавлял с хитрой улыбкой: «Да и вообще – любую утечку».

Лекс смущается еще больше.

– Не, это… в общем, роман. О нас, тогдашних. В смысле, не про нас конкретно, а про наше поколение. Хотя и про нас тоже. Любовь там, драки, первые шаги по жизни. Не то, чтоб совсем фантастический, но…

– Да уж куда фантастичней-то! – влезает неугомонный Дан. – Любовь, драки. Это, верняк, не про нас! Я вот вообще сейчас знаете, кто? Простой безработный… пардон! Пен-си-о-нэр, – он произносит это слово по слогам, а при следующем слове шипит, как от резкого приступа боли, – зассс… заслуженный. На шее у жены сижу, можно сказать. Так что пиши про меня смело, благословляю! Только гонораром поделится не забудь!

Лекс начинает что-то горячо объяснять, они шутливо препираются, даже по очереди плещут друг на друга из бокалов, восторженно хохоча. «Вот уж кто живое воплощение нашего девиза!» – с легкой завистью думаю я. И в этот момент раздается звонок телефона. Негромкий, но в зале моментально повисает тишина. Густая, как туман в горах. Недобрая, как туман в горах.

– Это меня.

Ирэн.

Она подносит трубку к уху. Голос спокоен, но все в этом зале знают, чего стоит такое спокойствие:

– Слушаю… Да, я… Немного… Да… Да… Ничего страшного… Да… Ах, вот как? Прямо сейчас? Да, должна успеть. Благодарю.

Ирэн убирает в карман жакета телефон. Зачем-то поправляет и без того идеальную прическу. Обводит нас всех долгим взглядом и пытается беззаботно улыбнуться, но губы ее подрагивают, и улыбка выходит кривоватой, натянутой, как стежок у неумелой швеи.

– Мне пора, ребята.

Все в той же тишине она встает, пытается пристроить на плече ремень сумки. Тот не хочет пристраиваться, сползает. Одними губами произнеся грязное ругательство, Ирэн захлестывает его вокруг кисти.

Я жду ослепительного света. Я жду резкого запаха озона. Я жду специфического потрескивания и гудения воздуха, разрываемого «пространственной дверью».

– Мой рейс перенесли, – роняют в пустоту губы той, которую большинство людей на планете знают как Алую Бестию. – Если не поспешить, придется бог знает сколько куковать в аэропорту. А у меня дома кот некормленый, и статья в ежегоднике горит… В общем, такси подъехало.

Все просто и понятно, как гамбургер. Рейс перенесли… кот… такси…

И снова объятия и поцелуи, заверения в вечной дружбе, просьбы и обещания не пропадать с обеих сторон, «и чтоб не реже раза в год…». Только все уже не так. Что-то во всем этом фальшивое, ненастоящее, натужное, как в той китайской елочной игрушке из «бородатого» анекдота. А еще мерзкое ощущение, что ты невольно стал свидетелем чего-то глубоко личного, интимного, что обычно не выставляют на всеобщее обозрение. И от этого не отгородиться закрывшейся дверью.

С уходом Ирэн все оставшиеся в «Последнем шансе» понимают: действительно, всё. Нет возврата. Пятнадцать лет. Можешь игнорировать, можешь возмущаться, можешь выворачиваться наизнанку – не можешь только изменить. Предельный срок эксплуатации «Трех Иксов» истек, и гарантийного ремонта не будет.

Звезды, оставшись на земле, превратились в дешевые скобяные изделия.

В моем жилетном кармане как раз лежит одна такая. И таскать невмочь, и выбросить жалко.

Через несколько минут поднимается Митти – так же тихо, как и всегда. Следом – Вера.

Дела… Семьи… До скорого…

– А вот я… – преувеличенно громко начинает Дан. Обводит нас взглядом и заканчивает уже на пару тонов ниже: – …простой безработный. На шее у жены. И «мотор» что-то барахлит в последнее время. Но! Это же не повод! Верно?..

Окончание фразы, против воли превратившееся из утвердительного в неопределенно-вопросительное и от того жалостное, тяжело повисает в воздухе. Точь-в-точь намокшее под дождем, тяжелое знамя. И даже Лекс не спешит, как обычно, взять подачу приятеля, отправить дальше, закрутив как-нибудь хитро, с фирменной хохмочкой.

– Повод, – тихо роняет в пустоту Санни. – Задуматься и сбавить обороты.

– Или надраться, – хмыкает Ингвар, жестом подзывая официантку.

Дан встряхивается и вновь старается развить бурную деятельность, словно показывая, как хорошо «Три Икса» умеют держать удар. Конечно, мы все еще о-го-го! И надеремся, что вы думаете! Начнем тут, а потом рванем куда-нибудь по злачным местам! Время-то – детское! Ну, в самом деле!

* * *

Два часа спустя мы – шестеро оставшихся – на улице перед баром.

– В клуб! – все не может угомониться Дан, хотя его уже ощутимо «ведет». – Знаю я тут одно местечко. А не понравится – рванем еще куда-нибудь и будем зажигать до утра! До самого утра! Ну что вы все, как эти…

Кто-то нерешительно поддерживает – лишь бы не молчать, кто-то нерешительно молчит – лишь бы ничего не говорить.

Да и что тут скажешь? Пятнадцать лет? Пенсия? Былые заслуги перед человечеством?

К черту!

Очередная сигарета горчит сильнее прежнего.

Очередное такси залихватски останавливается напротив, слегка взвизгнув покрышками на влажном асфальте.

Эмили устраивается на заднем сиденье, захлопывает дверь. Потом снова открывает – резко, рывком! – срывающимся голосом говорит: «Я люблю вас, ребята! Вы – настоящие звезды! Навсегда! И не верьте никому, кто скажет что-нибудь другое, хорошо? Никому не верьте!»

Машина уносится по пустому шоссе, мгновенно превращаясь в смазанное пятно. Еще один яркий росчерк света, сливающийся с десятками и сотнями других в неровную ломаную линию. Если прищуриться, глядя вслед, то кажется, что такси постепенно отрывается от тверди, как идущий на взлет лайнер. Все выше и выше. В небо без звезд, начинающее подергиваться нерешительными розовато-желтыми мазками, возвещающими близость рассвета.

Вот и всё. Я не спеша иду вниз по улице. Из ниоткуда – в никуда. Не глядя по сторонам. Да и есть ли смысл смотреть. Все равно перед глазами – они.

Синяя Вспышка. Слепящий кобальт. Бьющая фонтаном энергия, от которой взрываются лампы уличных фонарей, не выдержав напряжения.

Алая Бестия. Багрянец, выплеснутый из бокала и повисший в воздухе. Яростный поток расплавленной магмы, не знающий преград.

Громовержец. Густое, темное золото. Проникающий в каждую клеточку голос, способный без особого труда вырвать с корнями столетний дуб или перевернуть груженую фуру.

Серебряная Стрела. Ртутный высверк на самой грани сознания. Ошеломляющая скорость, острота и твердость, насмехающиеся над алмазными гранями и любой преградой.

Викинг. Глубокая бирюза, кажущаяся бесконечной. Мощь первозданной стихии, на которую невозможно глядеть без священного трепета.

Бархотка. Ласкающий, обволакивающий, туманящий разум черный шелк. Нежность и гибкость, прочность и неотвратимость, свитые в единое целое.

Желтый Смерч. Подрагивающее, раскаленное добела марево. Песчаная плеть и свист пластаемого на тонкие ломти воздуха… камня… стали.

Туманный Рейнджер. Важный сумрак, в котором все четче проступают тени домов.

Грубый, распадающийся на несколько нетрезвых голосов хохот. Приглушенное рычание, короткий вскрик. Неразборчивая ругань. Громкий хлопок пистолетного выстрела. Отчаянный визг. Новый взрыв хохота.

Действительность возвращает меня обратно рывком, как лассо из седла.

Трое парней. Прилично одеты, прилично помяты, прилично пьяны. А судя по смеху невпопад и нездоровому блеску расширенных до предела зрачков, только алкоголем дело не ограничилось. Один баюкает кисть левой руки с несколькими глубокими неровными отметинами, набухшими кровью. Второй сжимает короткоствольный пистолет. Пляшущее дуло направлено на собаку, замершую у стены дома, припав к земле. Знакомая дворняга разительно переменилась: прижатые уши, оскаленные клыки, вздыбленная шерсть. Правая передняя лапа поджата, и хотя на темной шкуре кровь не видна, ее брызги пятнают асфальт.

– Щас! – бормочет владелец пистолета, оскалившись куда страшнее своей жертвы. – Щас я ей вторую ходулину продырявлю! Вот тогда повеселимся, братва! Ой, как нам будет весело! Ой, как весело!

– Веселье закончилось, мальчики. Пора по домам.

Четыре пары глаз и ствол тридцать восьмого калибра обращаются в мою сторону.

– Ух ты! Это чё, ковбой или глюк?

– Да не, настоящий, типа.

– А ты не староват ли, на троих пасть разевать? Один, вон, доразевался уже.

Небрежный взмах руки в сторону загнанной собаки, которая отчего-то не спешит под шумок скрыться. Но в ее глазах светится такая отчаянная надежда…

Мой плащ по-прежнему нараспашку, так что пальцы левой руки безошибочно попадают в жилетный кармашек.

– Понимаете, мальчики, – говорю я, не глядя прикалывая напротив сердца старый символ правосудия, – все дело в том, что я никогда не стану старше.

В этом городе звезды всегда внизу, кричи не кричи. День за днем. Год за годом.

Наверное, это правильно.