Ride on, see you, I could never go with you

No matter how I wanted to.

В лесу было тихо. Так тихо, как бывает за миг до громового раската, знаменующего начало ливня. Так тихо, как бывает в самый темный ночной час, когда кажется, что рассвета вовсе больше не случится на этой несчастной земле. Так тихо, как бывает в комнате, где лежит умирающий, и слабое, неровное дыхание его вот-вот прервется. Вот как тихо было в лесу, и немудрено: сам Хальфдан Пустое Сердце, ярл свартальвов, нынче ночью отправлялся в дорогу. А дорога та была дальней и нежеланной.

Хальфдан, как и все свартальвы, не любил надолго покидать Костяную Стену, свой резной ясеневый терем, надежно запрятанный в заповедной глуши пущи Кольморден. Особенно, если путь лежал не только по тайным тропам бессмертных, где все знакомо и тешит взор, а воздух сладок, как глоток старого меда, и столь же пьянящ. По этим тропам ярл скакал дни напролет, и ветер, напоенный густым терпким ароматом листвы, едва задетой прикосновением осеннего тлена, знаменем развевал его волосы цвета засохшей крови. Хальфдан же смеялся, и пел, и трубил в Черный Плач – драконий рог, окованный черненым серебром, а стая гигантских варгов, белоснежных красноухих волков-убийц, бегущих впереди владыки, торжествующим воем подхватывала этот первобытный гимн ликованья. И горе было любому в девяти мирах, если по неосторожности или шутке злой судьбы попадался он на пути скучающего ярла.

Перед тем как отправиться в путь, Хальфдан трижды вопрошал руны и трижды выпадал один и тот же расклад – туманный и тревожный. Сулил он и успех, и неудачу разом, и слово, догнавшее дело, а еще величайшее страдание, принесенное смертным – бессмертному. Именно это не давало покоя. О нет, не боли страшился тот, чье тело за долгие века жизни отметили страшные шрамы – от холодного железа, клыков и когтей самых жутких тварей и даже драконьего яда, способного с легкостью плавить скалы. Но все это было давно. Очень, очень давно. Ныне же в девяти мирах тихо и спокойно. Да и чем, скажите, смертный может столь мучительно уязвить владыку свартальвов? Эта непонятность, немыслимость… даже не беспокоили – раздражали: малым камешком, попавшим в сапог, тонким волоконцем мяса, застрявшим между зубами.

Нет, в других обстоятельствах не пустился бы этой ночью Хальфдан в дорогу. Не оставил бы Костяной Стены и Сигрид – статной Сигрид, белогрудой Сигрид, ясноглазой Сигрид, любимой своей жены. Жены, наконец-то подарившей ему долгожданного наследника. Наследника, которого нужно было представить Модсогниру, конунгу всех свартальвов, в его крепости Нидавеллир, до нарождения седьмой луны в седьмой год жизни мальчика.

И вот, за день до назначенного срока, Хальфдан стоял у крыльца. Высокий Горный Венец, усыпанный рубинами и гагатом, невесомо лежал на его челе. Плащ, будто сотканный из переливов северного сияния, обливал стан, спускаясь до середины голенища сафьяновых сапог, тисненных золотом. Пластинчатый панцирь из мутной чешуи великого морского змея стягивал наборный пояс чеканного серебра. Рука Хальфдана, украшенная массивными браслетами, растерянно поглаживала древко Скорой Мысли – не знающего промаха копья, которое после броска само возвращалось в руку владыки. А рядом, уже оседланный и взнузданный, пышностью убора не уступая облачению хозяина, ждал любимый скакун ярла. Пожиратель Простора было имя ему – дивному коню с черно-бархатной шкурой, сквозь которую тут и там словно просвечивали огоньки светлячков; неутомимому коню с золотистыми хвостом и гривой, заплетенными серебряными шнурами с сотней и одним крохотным колокольчиком в косы, спускающиеся почти до самой земли; свирепому и неукротимому в битве коню с длинным, витым, чуть изогнутым рогом в центре лба. Не терпелось ему поскорее пуститься в дорогу: фыркал Пожиратель Простора, нетерпеливо рыл землю подкованным лунным светом копытом и всхрапывал, щеря зубы, чересчур частые, мелкие и острые для любой лошади, которой не повезло отсчитывать свой род от самого Слейпнира Восьминогого. Но даже он вряд ли дерзнул бы вызвать сегодня гнев Пустого Сердца, про который в девяти мирах говорили: легче вернуть лаву в вулкан, икру в лосося и слово на язык говорившего, чем погасить этот гнев без стократного возмездия безумцу, вызвавшему его.

Нежно проведя пальцами, затянутыми в тонкую кожу перчатки, по носу единорога, Хальфдан, презрев стремя, одним текучим движением оказался в седле. Повел плечом, расправляя плащ, а потом негромко произнес лишь одно слово: «Пора».

И распахнулись двери Костяной Стены, и шагнули из сумрака терема на лунный свет две фигуры.

Мальчик был высок и крепок для своих лет. Если так подумать, даже более высок и крепок, чем большинство свартальвов-сверстников. По сравнению с ними он напоминал сосну, неведомо как выросшую в тисовой роще. Впрочем, одного взгляда на это лицо с хищным носом, резко очерченными скулами и сочными уже сейчас губами было достаточно, чтобы безошибочно узнать семя Хальфдана. Лишь блестящие серо-голубые глаза с по-девичьи пышными ресницами да волосы цвета антрацита взял мальчик от матери, прекрасной Сигрид, и у ярла сильнее забилось сердце от гордости за своего отпрыска.

«Ах, если бы не руны…»

Видно было, что сына переполняет восторг от предстоящего путешествия. Но, как и подобает потомку славного рода, он изо всех сил старался выглядеть по-взрослому достойно и невозмутимо. И все же уголки губ его то и дело подрагивали, с трудом сдерживая улыбку. Видя это, Хальфдан вдруг преисполнился покоя и ощущения правильности всего происходящего. Он, могучий владыка, ныне отправлялся в путь, потому что это было не только должно, но и правильно. И сын ехал вместе с ним.

И тогда Пустое Сердце первым улыбнулся – широко, будто дозволяя, нет, приказывая выпустить наружу эту радость, и надежду, и предвкушение. А потом воткнул Скорую Мысль в землю и протянул к наследнику обе руки. И таким же текучим, размазанном в воздухе движением мальчик выпустил пальцы матери, слетел с крыльца и очутился в седле впереди, прижавшись к отцу трепещущим телом. Бережно укрыв его полой плаща, Хальфдан перевел взгляд на Сигрид.

– Счастливой дороги, муж мой! Где бы в девяти мирах ни пролег твой путь, путь будет он прям и ясен, – негромко произнесла жена обычное благопожелание. И добавила: – Отправившийся с честью да вернется без сожаления!

Голос ее был ровен, и даже тени тревоги, терзавшей Сигрид, не закралось в него. А во влажном блеске ее дивных глаз, конечно же, не были повинны дурные мысли. Хотя и знала она, что раз за разом предрекали руны ее мужу. И сердце Хальфдана вновь преисполнилось законной гордости.

– Эрик, – обратился он к сыну, – негоже владыке свартальвов отправляться в путь, не возвестив об этом.

С этими словами Хальфдан снял с пояса Черный Плач и протянул ребенку.

– Отец! – голос мальчика срывался от переполнявшей его любви, граничащей с преклонением. – Отец, я не смею!

– Смелее, сын! Пусть знают все, что Эрик Хальфданссон этой ночью поскачет на свой первый тинг, и даже смерть не посмеет заступить ему дорогу. Ну же! Как я тебя учил!

И тогда Эрик сжал драконий рог обеими трясущимися руками, и набрал в грудь столько воздуха, сколько там поместилось, да еще чуть-чуть, на пределе, и поднес к губам мундштук черненого серебра. И рог откликнулся – на диво чистый и мощный для столь неискушенного трубача звук в первый раз рассек прозрачный ночной воздух, разделив мир на «до» и «после». И закачались, зашумели приветственно кроны исполинских ясеней, что частоколом окружали усадьбу ярла свартальвов. А черные птицы с железными клювами и медными перьями взвились с их ветвей в усыпанное голодными глазами звезд небо, закружившись в бесшумном хороводе.

Эрик протрубил снова, еще громче. И стая огромных белых зверей, глаза, пасти и кончики ушей которых алели, точно капли свежепролитой крови, заплясала у ног Пожирателя Простора, готовая по сигналу владыки сорваться с места, чтобы гнать, настигать и убивать. А рог уже трубил в третий раз, трубил оглушительно и ликующе, точно бросая вызов всем и каждому в девяти мирах. И не успело растаять в воздухе эхо от этого горделивого призыва, как Хальфдан вырвал из земли Скорую Мысль, вскинул над головой и едва прикоснулся каблуками сапог к лоснящимся бокам скакуна. А в следующий миг варги, единорог и отец с сыном растаяли в ночном тумане, будто их и не было.

Ветер стих. Распрямилась примятая трава. Исчезли все звуки. Оглушительная тишина легла непроницаемым пологом не только на усадьбу, но и на весь древний Кольморден, испокон веков хранящий от досужего глаза поверенные ему тайны. И лишь тогда по нежной щеке гордой Сигрид, царственной Сигрид, украденной когда-то очень давно из мира людей Сигрид медленно поползла схожая с бриллиантом слеза. А с дрожащих губ сорвалось единственное слово, в равной степени преисполненное отчаянной надежды и муки:

«Прощай!»

* * *

Они мчались – стрелой, сорвавшейся с тетивы, листом, подхваченным вихрем, щепой, увлекаемой стремниной.

Им не нужны были песни – для них пели ветра. Им не нужны были привалы – они не ведали усталости. Им не нужны были карты – их вел голос крови.

Вперед, только вперед – по торжественно-мрачной лесной глуши или звенящим от росы луговым равнинам.

Зверь или птица, тролль или йотун, оживший мертвец-драугр или колдун-сейдмад – всякий спешил уйти с дороги, замереть, слиться с местностью. А потом надеяться, что его не заметят. Сочтут недостойным поводом для задержки. Пощадят.

Иногда случалось так. Иногда – высверк губящего рога… полет беспощадного копья… лязг жестоких клыков… – нет. И лишь холодный смех или торжествующий двухголосый клич таял в воздухе, опускаясь на землю едва заметной паутинкой инея. А отец и сын продолжали свой путь – вперед, только вперед.

И не скажет никто, где и когда это произошло в первый раз.

– Отец! Постой, отец, прошу!

Повинуясь неслышному приказу Хальфдана, Пожиратель Простора прерывает свой неутомимый бег и замирает, словно перед невидимой стеной. Громко фыркает. Принимается танцевать на месте, прядя ушами и жадно втягивая воздух широко раздувающимися ноздрями.

– Что случилось, Эрик? – в голосе Пустого Сердца нет и тени тревоги – лишь легкое недовольство из-за нежданной задержки, приправленное щепоткой любопытства. Он знает: хоть и юн его наследник, но ему нет нужды пояснять важность этого путешествия. И если верно то, что расслышал отец в голосе сына, остановиться стоит.

А с Эриком действительно творится что-то неладное. Он крутит головой, словно пытаясь проникнуть взором по другую сторону холодного влажного тумана, облекавшего тропу, по которой они скакали. Несколько раз облизывает губы, пробуя иномирье на вкус. Шумно, по-звериному, вдыхает через нос и медленно выпускает воздух сквозь узкую щель между зубами.

– Что? Случилось? – медленно повторяет Пустое Сердце.

– Я чувствую… что-то…

Прижавшись спиной к отцовской груди в поисках то ли поддержки, то ли силы, Эрик крепко зажмуривается и замирает, словно окаменев, на несколько ударов сердца весь обратившись в слух. Потом, все так же не размыкая век, медленно вытягивает перед собой правую руку, слегка подрагивающую от напряжения. Плавно поводит ею слева направо, потом обратно, еще и еще раз, едва заметно перебирая пальцами в попытке нащупать невидимую путеводную нить. И наконец…

– Там! – Палец уверенно показывает куда-то вправо от прежнего направления их пути.

– Кто? – одними губами произносит Пустое Сердце, изо всех сил вглядываясь опасно сузившимися глазами в туманную зыбь. Хотя сам Хальфдан по-прежнему ничего не видит и не слышит, у него и в мыслях нет поставить под сомнения чутье сына – плоти от плоти своей. Скорая Мысль в руке хищно покачивается, выискивая цель.

Увы, Эрик мотает головой – скорее обескураженный, чем испуганный:

– Я… не знаю, отец. Все это так странно. Клянусь, что не слышу ничего, но откуда-то знаю наверняка: кто-то зовет меня. Я не различаю ни слов, ни голоса, но точно знаю, что это призыв, который отдается эхом в моих костях и жилах. Потому что мне нужно туда.

– Ну что ж, сын, мне этого вполне достаточно.

Развернув единорога, Хальфдан указывает вперед кончиком копья. А уж Пожирателя Простора никогда не нужно просить дважды.

Они погружаются в туман – сразу и целиком, будто камень в морскую волну. Копыта единорога беззвучно бьют в тропу, невидимую ни самому Пожирателю Простора, ни его седокам: раз, два, три, четыре… На пятом ударе радужное колесо возникает перед взором отца и сына, раскучиваясь в сторону, противоположную движению солнца. Увеличиваясь с каждым мгновением. Надвигаясь. Затягивая в свою середину. Нет времени остановиться, отвернуть, и нет сил смотреть в этот красочный водоворот, грозящий через глазницы проникнуть в череп и разорвать его изнутри на множество мелких осколков. Остается лишь крепко зажмуриться и кануть в него…

…чтобы очутиться в совершенно ином месте.

Здесь кошмарно жарко, пыльно и мертвенно-сухо. Ни дерева, ни травинки – лишь красновато-бурая, растрескавшаяся земля, по которой ветер гонит шары сухой травы вперемежку с колючим песком, да цепочка высоких гор далеко впереди, да линялое небо без единого облачка, украшенное неподвижным бело-слепым зрачком солнца. А еще Хальфдан осознает: по своей воле или против нее, но они покинули заповедные тропы бессмертных. И хотя место это, которое он видит впервые в жизни, более подобает огненному Муспельхейму, вокруг – Мидград, мир людей.

Чужой, недобрый, опасный мир.

Потом приходит запах – удушливой, липкой волной. Мигом пропитывая одежду и волосы. Оседая на коже, но особенно – на губах. Забивая ноздри сладко-душным, жареным, масляным, острым, пряным. Ни в одном из девяти миров Пустое Сердце не ощущал ничего подобного, но с каждым новым вздохом в нем крепнет уверенность: так пахнет неутолимый ГОЛОД.

А потом Эрик вздрагивает всем телом и говорит так:

И хотя сам Хальфдан не видит впереди ничего, кроме раскаленного, чуть подрагивающего марева, в котором проступают неясные силуэты меж двух гигантских, перекрещенных внизу арок, он понимает: сын прав и медлить нельзя.

Он вскидывает вверх руку с зажатой в кулаке Скорой Мыслью, беззвучно выкрикивая слово призыва. Стая белоснежных волков возникает, как всегда, бесшумно. Шерсть их вздыблена, жуткие пасти оскалены, уши с алыми кончиками прижаты к голове, алые глаза неотрывно смотрят вперед. Хальфдан чувствует: его беспощадные гончие, жестокие убийцы, пьянеющие от запаха крови, которую щедро лили во всех девяти мирах, страшатся того, что надвигается на них. Страшатся, но все же ожидают приказа владыки, каким бы он ни был.

Хальфдан отдает приказ, и варги срываются с места, устремляясь навстречу неведомой угрозе. Пожиратель Простора беснуется под седоками, грызет удила, вставая на дыбы, лупит по воздуху тяжелыми копытами. Жутко, пронзительно ржет, призывая господина, пока еще не поздно, нагнать волков. Встать на острие их клина. Первыми, как и всегда, обрушиться на врага, сполна насладившись хмельной яростью боя и восторгом от осознания своей всесокрушающей мощи.

Не без труда совладав с единорогом, Пустое Сердце разворачивает его и что есть сил всаживает каблуки сапог в бока своего скакуна. Впервые за многие века жизни покидая поле боя не гордым победителем, но жалким предателем, продавшим своих бойцов за возможность спастись. Низко пригнувшись к шее единорога и крепко прижав к себе сжавшегося в комок сына, он шпорит Пожирателя Простора снова и снова, вырывая из оскаленной пасти протестующий, возмущенный визг. И ни разу не оглядывается, слыша, как постепенно глохнут за спиной жуткие звуки нечестивого пиршества. Зная, что никогда уже не поведет за собой эту стаю.

Когда впереди вспыхивает уже знакомое радужное колесо, Хальфдан с трудом сдерживает вздох облегчения.

* * *

Они неслись – сполохом в грозовом небе, волной в штормовом море, пламенем в лесном пожаре.

Им не нужны были слова – каждого переполняли тяжелые мысли, которыми не хотелось делиться. Им не нужны были остановки – оба желали достичь цели не в срок, а сколь можно скорее. Им не нужны были тропы – они просто скакали напрямик, не глядя по сторонам.

Вперед, только вперед – по глубокому, рыхлому снегу или всегда грозящим обвалами отрогам гор.

Курганы из самоцветов или холмы из красного золота, редчайшие сокровища, созданные искусниками-цвергами или украденные алчными змеями, прекраснейшие из дев или отвратительнейшие из чудовищ – что бы ни встретилось им на пути, ничто не стоило малейшего промедления неутомимого Пожирателя Простора. Тени внимания его седоков. Брошенного вскользь взгляда. И любой праздный зевака девяти миров, коли хватало у него ума не заступать дорогу стремительно проносящемуся мимо единорогу, мог безвозбранно глазеть на него и его всадников. Чтобы потом до скончания дней своих описывать эту встречу долгими зимними вечерами тем, кто готов был выслушать подобную небылицу. А выслушав, поверить. Не покачать головой, дивясь буйной фантазии. Не рассмеяться в лицо. Не счесть болтуна пьяным, безумным или лживым.

Впрочем, отцу и сыну были равно безразличны и рассказчик, и слушатели, и судьба любого из них. Они просто продолжали свой путь – вперед, только вперед.

И не скажет никто, где и когда это произошло снова.

– Отец! – выдыхает с облачком пара Эрик.

Снег в этом месте так глубок, что даже потомок Слейпнира не может скакать по нему, не сбавляя скорости. К тому же поверх этого снега – сверкающая корка ледяного наста. Нет-нет, а она все же ломается с сухим хрустом, превращаясь в бритвенно-острые, зазубренные лезвия. На играющих мышцами ногах Пожирателя Простора появляются уродливые черные потеки быстро замерзающей крови. Но Пустое Сердце не зря получил свое прозвище – он не обращает внимания ни на это, ни на крепчающий мороз и метель, жестко секущую путников ледяной плетью. А вот негромкий голос сына, раздавшийся впервые после их бегства из проклятого Мидгарда, он различает даже сквозь гул непогоды. Слышит и слегка натягивает поводья, заставляя тяжело дышащего единорога остановиться.

В этот раз Эрик не закрывает глаз с украшенными пушистым инеем ресницами. И побелевшая от холода до прозрачности рука его, указывающая во мрак ночи, больше не дрожит.

– Туда. Едем туда. Меня зовут.

– Там ничего нет! – устало качает головой Пустое Сердце. – Ты ослышался, сын. Это просто ветер и снег. Едем дальше.

Лицо Эрика искажает непонятная гримаса. Лишь веками пестуемая гордыня властителя свартальвов не позволяет Хальфдану опознать в ней досады, граничащей с гневом.

– Туда! – повторяет мальчик уже громче, с нажимом. – Там дом!

– Постоялый дом? – уточняет Пустое Сердце.

Он никогда бы не признался в этом, но мысль об укрытии не кажется ему столь уж недостойной. Более того, Хальфдан понимает, что сейчас согласился бы даже на тесную землянку беднейшего из человеческих бондов. И возможно, даже не прикончил бы ее жалкого владельца. Но ответ сына заставляет его вздрогнуть куда вернее очередного укуса ледяного ветра:

– Нет. Мой.

– Ты бредишь, сын? – в возвысившемся голосе Хальфдана звучат еле сдерживаемые нотки гнева. Пожиратель Простора тоже чувствует их – вскидывает опущенную было голову, делает несмелый шаг вперед, в прежнем направлении. Рука Эрика перехватывает отпущенную узду, яростно дергает на себя. Потом он оборачивается к отцу. В серо-голубых, так похожих на материнские, глазах плещутся тоска и надежда.

– Нет! Там мой дом! Молю!

Хальфдан понимает: правильнее всего сейчас велеть мальчишке закрыть рот. А быть может, даже заткнуть его крепкой отцовской оплеухой – впервые в жизни. Потом пришпорить скакуна и со всей возможной сейчас скоростью двигаться куда угодно, кроме того места, куда указывал Эрик.

Хальфдан понимает: он не сможет поступить так.

Он лишь горько усмехается, когда среди снежной круговерти появляется радужное колесо…

…под другую сторону которого тоже идет снег. Но другой – крупный, мягкий и, пожалуй, даже уютный. Да и само место, конечно же, другое, хотя столь же незнакомое, как и то, в котором сгинула волчья стая. А еще ноздри свартальва безошибочно ощущают: это снова проклятый мир людей. Только на этот раз запахи совсем иные: остролист и подогретое вино, сладкий дым и хвоя, имбирные пряники и влажная шерсть, свечной воск и пряные травы. А поверх всего этого – неразличимые слабым обонянием смертных, но столь явные для Пустого Сердца запахи радости, суеты, беспокойства, предвкушения и надежды. Так пахнет ПРАЗДНИК.

Резкие, отрывистые звуки где-то совсем рядом заставляют вздрогнуть. Хальфдан не сразу понимает, что сидящий впереди него сын ритмично хлопает в ладоши, негромко, без слов напевая что-то безмятежное и веселое. А Пожиратель Простора, неукротимый, свирепый и дикий, вдруг начинает вторить его напеву, ударяя тяжелом копытом в землю и всякий раз высекая из нее россыпи белых искр.

А потом Эрик резко обрывает песню и говорит так:

Сын вопросительно смотрит на отца. На губах его улыбка счастья, в глазах – легкое удивление, нарастающее с каждым ударом сердца, грозя переродиться в панику. Эрик замечает и сурово сведенные брови отца над его сузившимися зрачками, и желваки, выступившие на его скулах, и звенящее напряжение каждой мышцы его тела, изготовившегося к бою. Ведь Хальфдан уже различает смутные рогатые тени, приближающиеся к ним из снежной круговерти. Слышит фырканье, скрип деревянных полозьев, звяканье бубенцов и низкое, раскатистое «хо-хо-хо!». Медленно отводит назад руку, готовя Скорую Мысль для броска.

– Нет! – выкрикивает Эрик, пытаясь соскользнуть с седла.

Но пальцы отца, мертвящим холодом обжигающие даже сквозь одежду, смыкаются на его предплечье, делая саму мысль о неповиновении такой ничтожной. А копье уже устремляется в полет.

Жестокое копье, бессчетное количество раз пившее сок жизни во всех девяти мирах.

Смертоносное копье, созданное для убийства и не знающее промаха.

Послушное копье, всегда возвращающееся в пославшую его длань.

Всегда, но только не теперь.

Осознав это и приняв потерю верного оружия как искупительную виру, Хальфдан разворачивает Пожирателя Простора и устремляется прочь, низко пригнувшись к шее единорога. Не видя, как страшно, беззвучно рыдает его единственный сын, скрытый плотной, переливчатой тканью отцовского плаща. Молясь всем богам, чтобы перед ними поскорее засиял радужный переход – проклятый и благословенный.

* * *

Они скользили – силуэтами в рассветной дымке, тенями в лучах солнца, призраками в ночной тиши.

Им не нужны были смыслы – слишком часто теперь глаза смотрели, но не видели, уши слушали, но не слышали, ноздри чуяли, но не различали. Им не нужны были передышки – тело и дух обоих были слишком измотаны, чтобы даже осознать это. Им не нужны были направления – они уже не понимали, где восход, а где закат, чем верх отличается от низа, а твердь – от хляби.

Вперед, только вперед – по седым, бездонным болотам или губительным для смертного шага зыбучим пескам.

Шорох сухого листа или треск рвущейся паутины, стук капель талой воды или скрип замерзшего дерева, топот мышиных лапок или комариный звон – любой звук теперь мог заставить остановиться и окаменеть, полностью сливаясь с окружением. Вильнуть в сторону и помчаться так, чтоб мир превратился в нечеткое, смазанное пятно. Приняться петлять, делая большие прыжки в стороны. Двигаться по текущей воде или возвращаться по собственным следам.

А главное – все равно не чувствовать себя в безопасности ни на мгновение.

И не скажет никто, где и когда это произошло в последний раз.

– Отец, куда мы едем?

Черты бледного лица Эрика заострились, окольцованные глубокими тенями глаза запали. Пряди давно не чесанных волос спутались, в них застрял мелкий лесной сор. Одежду, когда-то нарядную и дорогую, а ныне пестрящую дырами, сквозь которые видно покрытое синяками и царапинами тело, покрывают разводы пота и всевозможные пятна.

Хальфдан выглядит ничуть не лучше. Его великолепный плащ давно превратился в бесформенную рваную тряпку. Заляпанные грязью чешуйчатый панцирь, крепкие сапоги и широкие браслеты защитили владельца от серьезных ран, но на лбу подсыхает скверно выглядящее рассечение, глубокое и кривое, а более мелкие ссадины на лице и руках трудно сосчитать. Видно, что он изо всех сил пытался защитить сына на протяжении всего этого кошмарного пути. А главное – взгляд: отсутствующий, пустой и тусклый.

Безнадежный.

Услышав вопрос сына, Пустое Сердце шевелит пересохшими губами и, решив не тратить силы, неопределенно машет рукой.

– Постой, – просит Эрик.

– Нельзя, – шипит Хальфдан. – Останавливаться… нельзя… Осталось… немного…

Эрик поворачивает голову в сторону, и на его бескровных губах появляется тень улыбки.

– Слышишь? Поют…

Хальфдан пьяно мотает головой, точно оглушенный боец, который пытается прийти в себя. Его уши давно позабыли, как звучит песня. Хотя есть что-то, связанное с этим словом. Кто-то. Перед мысленным взором появляется прекрасное, нежное лицо.

– Сиг… рит! – с трудом произносит он.

Улыбка Эрика на мгновение исчезает, словно яркий солнечный луч, скрытый грозовой тучей.

– Нет, – вздыхает он, – мама далеко. А это… – прислушавшись, он вновь улыбается, на этот раз широко, даже не пытаясь скрыть радости, – это поют мои сестры.

Из горла Хальфдана вырывается хриплое карканье, означающее смех.

– У тебя нет… сестер…

– А вот тут ты неправ, отец, – Эрик даже не пытается скрыть в голосе снисходительное презрение. Будто он вынужден объяснять слабоумному нечто очевидное. – Это у тебя нет дочерей. Хэй!!!

Он изо всех сил дергает поводя влево и одновременно с этим колет шею Пожирателя Простора острым обломком ветки, до того скрытым в рукаве. Пронзительно заржав, единорог одним прыжком покрывает расстояние в четыре собственных корпуса. Радужное колесо распахивается прямо перед его мордой, покрытой клочьями пены…

…и схлопывается прежде, чем задние копыта скакуна вновь касаются земли. Алчной земли Мидграда, которая жаждет лишить ярла свартальвов его сына и наследника. Возможно, именно поэтому сейчас она не жалеет самых чистых красок для бесконечно высокого неба и густой, мягкой травы. И конечно же – самых сладостных благоуханий в дуновении теплого, ласкового ветра: только что испеченного хлеба и сочащихся нектаром плодов, парного молока и спелой земляники, нагретых на солнце медовых сотов и цветущей липы. Хальфдан, ноздри которого вновь способны различать сотни тончайших ароматов, понимает: кажется, он проиграл. Ибо всем этим, и еще утренней свежестью, и беззаботной радостью, и обещанием бесконечных чудес, пахнет ДЕТСТВО.

И, словно всего этого недостаточно, Эрик говорит так:

Прежде, чем Хальфдан успевает опомниться, извернувшийся ужом сын оказывается на земле. Что есть духу он бежит туда, где из земли вырастают сияющие разноцветные дуги, способные поспорить своим великолепием с радужным мостом Асгарда. Но, в отличии от Биврёста, у здешнего моста нет стража…

Стоп!

Пальцы Хальфдана смыкаются на последнем его сокровище. Оглушающий рев Черного Плача раскалывает небеса за миг до того, как сам рог раскалывается на куски. Но это уже неважно – звуковая волна с легкостью догоняет бегущего Эрика и бьет его в спину. Он еще падает, зажимая ладонями уши, а Пустое Сердце уже посылает единорога в галоп. Поравнявшись с лежащим навзничь сыном, Хальфдан свешивается из седла. Рывок – и бесчувственное тело перекинуто через спину Пожирателя Простора, точно дорожный мешок.

– Может, у меня и нет дочерей, – торжествующе рычит Пустое Сердце, грозя кулаком гаснущему в небе миражу, – но сын по-прежнему в моей власти. Слышите? В моей!!!

А потом он разворачивает единорога и едет прочь – ни на что не оглядываясь, ничего не страшась и никуда более не спеша. Хальвдан почему-то уверен: отныне всем испытаниям конец. Он победил. И он точно знает, в какое место приведет их сияющее око перехода между мирами.

* * *

Хальфдан остановил Пожирателя Простора, не доезжая полета стрелы до врат Нидавеллира. Поднял глаза к темному ночному небу, усыпанному удивительно яркими звездами, и удовлетворенно хмыкнул, не увидев луны. Он все-таки успел, в самый последний день.

Спешившись, Пустое Сердце снял со спины единорога Эрика, все еще не пришедшего в себя. Осторожно уложил на землю, устроив его голову на остатках своего изодранного плаща, и некоторое время просто смотрел, восхищаясь красотой своего чудесного отпрыска. Потом медленно и нежно провел по бледной щеке тыльной стороной ладони, стараясь не царапнуть загрубевшей в пути кожей. Едва-едва коснулся сухим поцелуем холодного, точно мрамор, лба. Подул на опущенные веки и позвал:

– Эрик! Эрик, сынок! Очнись!

Ресницы мальчика дрогнули.

– М-м-м? – протянул он сонно, по-прежнему не открывая глаз. И от его голоса, от всей этой трогательной беззащитности жестокое сердце Хальфдана затрепетало, как мотылек.

– Все хорошо, Эрик! – уже громче произнес ярл. – Все хорошо. Мы успели. Мы смогли – ты и я. Так открой глаза и узри впервые могучий Нидавеллир, крепость великого Модсогнира!

Эрик медленно поднял веки. Сел, упираясь на вытянутые за спиной руки. Несмело взглянул на отца, стоящего перед ним на одном колене. Потом обвел взором окрестности, расширив остекленевшие глаза и нелепо приоткрыв рот.

– Смотри, сын! – торжествующе воскликнул Хальфдан, вскакивая на ноги и широким жестом обводя окрестности. – Здесь были выкованы копье Всеотца и молот Громовержца! Здесь ты, мой сын и наследник…

Губы Эрика мелко затряслись, а по щекам медленно поползли крупные слезы.

– Кто вы, сэр? – запинаясь, пробормотал он, пытаясь отползти подальше. – Что это за место? Где моя мама? Не приближайтесь, или я буду кричать!