С Анной Николаевной Вульф, приехавшей в декабре, Пушкин даже не пересекся. Анна Николаевна не могла не обидеться. Обидевшись, рассказала обо всем, что узнала, обо всех столичных слухах – сестре Евпраксии, которая, приехав в столицу 16 января, остановилась на Васильевском острове у своего деверя.

Неизвестный художник. Е.Н. Вревская

Пушкин узнает о приезде Евпраксии Вревской от гувернантки из Тригорского, которая 17 января привезла поэту письмо от Прасковьи Александровны Осиповой и банку варенья.

18 января – Пушкин первый раз навещает Евпраксию (которая очень удивилась появлению национального гения).

22 января – второй приход поэта к Евпраксии. Разговаривают обо всем на свете, а в конце беседы Пушкин обещает сводить ее 25-го в Эрмитаж.

25 января – с Эрмитажем не сложилось, зато сложилось прийти и поговорить. Скорее всего, в этой беседе Пушкин раскрывает карты и говорит о предстоящей неминуемой дуэли.

26 января – после прихода д'Аршиака и официального объявления о дуэли Пушкин вдруг опять направляется на Васильевский остров (пешком от квартиры на Мойке до 8-й линии – не более получаса) и снова говорит о делах, долгах и адской жизни… Ему надо было выговориться, и получается, что Евпраксия Вревская[112] оказалась единственным «родным сердцем» – близким человеком, кому можно было открыть самое сокровенное. Другого такого человека в Петербурге у Александра Сергеевича не было.

Чтобы взорвать Пушкина, до краев наполненного гневом и яростью, нужна была всего лишь небольшая искра, и Дантес не упустил случая (наверняка француз делал это неосознанно – просто по-другому он себя вести не умел – таким уж родился, так уж был воспитан, а может, его просто «несло» – было не остановиться). 23 января – на балу у Ивана Илларионовича Воронцова-Дашкова[113] – французскому кавалергарду удается пошутить особенно казарменно, скомпрометировав сразу и свою жену, и жену Пушкина (через четыре года бал у того же Воронцова-Дашкова сыграет отрицательную роль и в жизни Лермонтова – который, будучи ссыльным, окажется в мундире пехотного полка в одном пространстве с великими князьями и императором).

На пороховую бочку и искра летит.

Х.Й. Йохан. Барон Геккерн

26 января Александр Сергеевич отправляет письмо барону Геккерну, частично повторяющее неотосланное ноябрьское послание (лежавшее в недолгом ящике), крайне оскорбительное. Есть версия, что Геккерн по получении письма поехал к графу Строганову, и тот, прочитав, подтвердил, что кроме дуэли вариантов нет. К Пушкину приходит двоюродный брат и секундант Дантеса д'Аршиак с формальным вызовом на дуэль.

Чем же отличается поведение Дантеса в 1836-м и январе 1837 года от поведения Пушкина, например, в Одессе – когда он активно ухаживал за замужними женщинами – Амалией Ризнич, Каролиной Собаньской и Елизаветой Воронцовой? Ведь никто из супругов обозначенных женщин поэта на дуэль не вызывал… Конечно, мы только приблизительно можем представлять, до каких пределов доходили ухаживания Пушкина и как эти пределы соотносятся со страстными нашептываниями Дантеса в адрес Натальи Николаевны. Был ли это примерно один и тот же порядок допустимого (если мы уверены, что представляем допустимое в то время)? Конечно, то, что нашептывал Пушкин в уши замужних женщин, было поэтичным, а каламбуры Дантеса выглядят грубыми и казарменными – но тут нет ничего удивительного: Жорж не поэт. Может, Пушкину просто повезло, что те одесские мужья не были слишком ревнивыми и им было чем заняться (один был занят ежедневной административно-управленческой работой, другой – операциями по экспорту пшеницы)?

«Отелло от природы не ревнив, – утверждал Пушкин, – напротив: он доверчив». Пушкин же был ревнив от природы. Точнее, он был уязвимым и очень быстро, согласно генам, в критических ситуациях превращался в дикого, неуправляемого тигра. Такой критической, роковой ситуацией стало получение анонимного письма в ноябре (одесские мужья таких некомфортных писем не получали). И мы до сих пор не знаем – кто же автор той анонимки (письмо стало очень точным выстрелом; Дантес на дуэли уже добивал поэта)…

Итак, Дантес вел себя нагло, на шаткой грани фола, но так себя вели и другие гвардейские офицеры в ту эпоху – конечно, не все, но Жорж не был одинок. Грубое поведение Дантеса и взрывной характер Пушкина на фоне мерзкого анонимного письма в ноябре сделали ситуацию необратимой.