Динни сидела в маленькой пустой приёмной, перелистывая «Таймс». Тони Крум стоял у окна.

— Динни, — сказал он, оборачиваясь к ней, — не могу ли я хоть чем-нибудь ей помочь? В известном смысле я кругом виноват, но я изо всех сил старался держать себя в руках.

Динни взглянула на его огорчённое лицо.

— Не знаю. По-моему, нужно говорить только правду.

— А вы верите в нашего адвоката?

— Пожалуй. Мне нравится, как он нюхает табак.

— А я не верю в эту защиту. Ради чего мучить Клер в суде, если она совершенно невиновна? И какое это имеет значение, если они меня разорят?

— Мы должны как-нибудь помешать этому.

— Неужели вы думаете, я допущу…

— Не будем спорить. Тони. На сегодня хватит! Правда, здесь противно? В приемной у дантиста и то приятней: там хоть есть старые иллюстрированные журналы, гравюры на стенах, и можно привести с собой собаку.

— А курить здесь разрешается?

— Конечно.

— Только у меня очень плохие сигареты.

Динни взяла у него сигарету, и некоторое время они молча курили.

— Нет, какая всё-таки мерзость! — сказал он вдруг. — Этому господину придется ведь приехать сюда? Он по-настоящему, наверно, никогда её ни капли не любил!

— О нет, конечно, любил. «Souvent homme varie, folle est qui s'y fie»[2K223].

— Ну, лучше бы ему со мной не встречаться, — мрачно сказал Крум.

Он вернулся к окну и стал смотреть на улицу. Динни сидела, вспоминая другую сцену, когда двое мужчин всё же столкнулись, и их унизительная встреча, похожая на встречу двух разъярённых псов, имела для неё столь трагические последствия.

Вошла Клер. На её обычно бледных щеках горели красные пятна.

— Ваша очередь, Тони.

Крум отошел от окна, пристально посмотрел ей в лицо и направился в комнату адвоката. Динни почувствовала глубокую жалость.

— Уф! — сказала Клер. — Идем скорей отсюда!

На улице она продолжала:

— Знаешь, Динни, уж лучше бы нам быть настоящими любовниками, а то и положение нелепое и всё равно никто не верит.

— Но мы верим.

— Да, ты и папа. Но этот кролик с табакеркой не верит, да и никто не поверит. И всё же я решила выдержать до конца. Тони я не предам и не уступлю Джерри ни на йоту.

— Давай выпьем чаю, — предложила Динни. — Можно же где-нибудь в Сити напиться чаю!

На людной улице они скоро увидели ресторанчик.

— Значит, тебе не понравился «юный» Роджер? — спросила Динни, когда они уселись за круглый столик.

— Нет, он славный и, кажется, вполне порядочный человек. Должно быть, юристы вообще не способны кому-нибудь верить. Но меня ничто не заставит рассказать о своей жизни с Джерри, я твёрдо решила.

— Я понимаю Роджера. Ты начинаешь сражение, уже наполовину проиграв его.

— Я не позволю защитникам касаться этой стороны вопроса. Раз мы их нанимаем, пусть делают то, что мы требуем. Отсюда я еду прямо в Темпл, а может быть, и в парламент.

— Извини меня, но я опять возвращаюсь к тому же: как ты намерена вести себя с Тони Крумом до суда?

— Так же, как и до сих пор, только не проводить ночей в машинах. Хотя какая разница между днём и ночью, в автомобиле или ещё где-нибудь, — я, право, не вижу.

— Юристы, вероятно, исходят из человеческой природы вообще.

Динни откинулась на спинку стула. Сколько тут юношей и девушек! Они поспешно пили чай или какао, ели булочки и плюшки; то слышалась их болтовня, то наступало молчание. Воздух был спёртый. Всюду столики, всюду снуют официанты. Что же такое в действительности эта самая человеческая природа? И разве не говорят теперь, что её нужно изменить, а с затхлым прошлым пора покончить? И всё-таки этот ресторанчик был совершенно такой же, как тот, в который она заходила с матерью до войны, и это было тогда так интересно, оттого что хлеб был такой пористый. А суд по бракоразводным делам, в котором она ещё не бывала, — изменился ли он хоть сколько-нибудь?

— Ну как, допила, старушка? — спросила Клер.

— Да. Я провожу тебя до Темпла.

Когда они остановились, прощаясь, у Мидл-Темпл-Лейн, высокий приятный голос произнёс:

— Вот повезло! — И кто-то легко и быстро сжал руку Динни.

— Если вы идете прямо в парламент, — сказала Клер, — я забегу домой взять кое-что и догоню вас.

— Очень тактично! — заметил Дорнфорд. — Давайте постоим здесь, возле этого портала. Когда я вас долго не вижу, Динни, я чувствую себя потерянным! Чтобы получить Рахиль, Иаков служил её отцу четырнадцать лет, — конечно, сроки жизни были тогда другие, чем теперь, поэтому каждый мой месяц равняется его году.

— Но ведь Рахиль и он ушли в странствие.

— Знаю. Что ж, буду и я ждать и надеяться. Мне остается только ждать.

Прислонившись к жёлтому «порталу», Динни смотрела на Дорнфорда. Его лицо вздрагивало. Ей стало вдруг жаль его, и она сказала:

— Когда-нибудь я, может быть, вернусь к жизни. А теперь я пойду, мне пора. До свидания, и спасибо вам…

Этот неожиданный разговор заставил её подумать о самой себе, и от этого ей не стало легче. Возвращаясь домой в автобусе, она видела перед собой взволнованное лицо Дорнфорда, и на душе у неё было тревожно и грустно. Зачем причинять ему страдания, — он такой хороший человек, такой внимательный к Клер, у него приятный голос и милое лицо; и по духу он ей неизмеримо ближе, чем был когда-либо Уилфрид. Но где же то неудержимое, сладостное влечение, при котором всё приобретает иную окраску и весь мир воплощается в одном существе, в единственном и желанном возлюбленном? Она сидела в автобусе неподвижно и смотрела поверх головы какой-то женщины на противоположной скамейке; женщина судорожно сжимала пальцами лежавшую на коленях сумку, и у неё было выражение лица охотника, пытающего счастье в незнакомой местности. На Риджент-стрит уже вспыхивали огни, стоял холодный, совсем зимний вечер. Здесь когда-то тянулась изогнутая линия низких домов и приятно желтел Квадрант. Динни вспомнила, как, сидя на империале автобуса, она спорила с Миллисент Поул о старой Риджент-стрит. Всё меняется, всё меняется на этом свете! И перед её внезапно закрывшимися глазами возникло лицо Уилфрида с оскаленными зубами, каким она видела его в последний раз, когда он прошел мимо неё в Грин-парке. Кто-то наступил ей на ногу. Она открыла глаза и сказала:

— Простите!

— Пожалуйста.

Страшно вежливо! С каждым годом люди становятся все вежливей.

Автобус остановился. Динни поспешно вышла. На Кондуит-стрит она прошла мимо мастерской портного, который раньше шил на её отца. Бедный отец, он теперь никогда здесь не бывает: одежда стоит слишком дорого, и он «терпеть не может» заказывать себе новые костюмы! А вот и Бонд-стрит.

Здесь образовалась пробка, вся улица казалась сплошной вереницей остановившихся машин. А говорят, Англия разорена! Динни свернула на Брютон-стрит и вдруг увидела впереди себя знакомую фигуру мужчины, который медленно шёл, опустив голову. Девушка догнала его.

— Стак!

Он поднял голову; по его щекам текли слёзы. Он заморгал выпуклыми тёмными глазами и провел рукой по лицу.

— Это вы, мисс? А я как раз шёл к вам.

И он протянул ей телеграмму.

Поднеся её к глазам, Динни при тусклом свете прочла:

«Генри Стаку, 50-а, Корк-стрит, Лондон.

С прискорбием извещаем вас, что мистер Уилфрид Дезерт несколько недель тому назад утонул во время экспедиции в глубь страны. Тело опознано и захоронено на месте. Известие только что получено. Сомнения исключаются. Примите сочувствие.

Она стояла, окаменев, ничего не видя. Стак тихонько взял из её рук телеграмму.

— Да, — сказала она. — Спасибо. Покажите мистеру Монту, Стак. Не горюйте.

— Ох, мисс…

Динни положила руку на его рукав, тихонько погладила и быстро пошла прочь.

— Не горюйте!

Пошел мокрый снег. Она подняла лицо, чтобы почувствовать щекочущее прикосновение снежинок. Для неё он теперь не более мёртв, чем раньше. Но все-таки мёртв! И так далеко, так страшно далеко! Он лежит теперь где-то в земле на берегу реки, в которой утонул, среди лесной тишины, и никто никогда не найдет его могилы. Вдруг все дремавшие в её душе воспоминания о нём нахлынули так неудержимо, что совсем лишили её сил, и она едва не упала на заснеженной улице. Она оперлась затянутой в перчатку рукой о решетку какого-то дома. Почтальон, разносивший вечернюю почту, остановился, обернулся и посмотрел на неё. Может быть, в глубине её души до сих пор ещё тлел слабый огонек надежды, что когда-нибудь он вернётся… Теперь он погас… А может быть, это только снежный холод пронизывает её до костей? Она чувствовала во всём теле леденящий озноб и оцепенение.

Наконец она доплелась до Маунт-стрит и вошла в дом. И вдруг её охватил ужас: ведь она может выдать своё горе и пробудить к себе жалость, внимание и вообще какие-то чувства, — и она поспешила прямо в свою комнату. Кого трогает эта смерть, кроме неё? И гордость заговорила в ней с такой силой, что даже сердце стало холодным, словно камень.

Горячая ванна немного подбодрила её. Динни быстро переоделась к ужину и сошла вниз.

В этот вечер все были особенно молчаливы, но молчание всё же переносить было легче, чем попытки завязать разговор. Динни чувствовала себя совсем больной. Когда она поднялась к себе, чтобы лечь, пришла тётя Эм.

— Динни, ты похожа на привидение.

— Я очень прозябла, тётечка.

— Юристы хоть кого заморозят. Я принесла тебе поссет[2K224].

— А! Мне давно хотелось попробовать, что это за штука!

— На-ка выпей.

Динни выпила и чуть не задохнулась.

— Страшно крепко!

— Это тебе дядя приготовил. Звонил Майкл.

Взяв пустой стакан, леди Монт наклонилась над племянницей и поцеловала её в щеку.

— Вот и всё, — сказала она. — Ложись, а то заболеешь.

Динни улыбнулась.

— Не заболею, тетя Эм.

И на следующее утро Динни, не желая сдаваться, спустилась к завтраку.

Оракул наконец заговорил, — пришло напечатанное на машинке письмо из конторы «Кингсон, Кэткот и Форсайт». Оракул советовал леди Корвен и мистеру Круму опротестовать обвинение. Когда будут выполнены все предварительные формальности, соответчики получат дальнейшие указания.

И тут даже Динни почувствовала тот особый холодок под ложечкой, с которым мы обычно читаем письма юристов, хотя в душе у неё, кажется, и без того воцарился смертельный холод.

Утренним поездом она вернулась вместе с отцом в Кондафорд и перед отъездом несколько раз повторила тёте Эм, как заклинание: «Не заболею».