В этот холодный и мглистый вечер, который все газеты единодушно объявили «историческим», Черрелы сидели в своей кондафордской гостиной вокруг переносного радиоприёмника — подарка Флёр. Они ждали, возвестит ли голос оттуда «радостную весть» или «удар судьбы». Все пятеро были глубоко убеждены, что сейчас поставлено на карту всё будущее Англии и что в этой их убеждённости ни класс, ни партия не играют никакой роли. Им казалось, что ими руководит только чувство патриотизма, совершенно лишённое личных интересов. И если они в этом ошибались, то ту же ошибку совершало с ними множество британцев. Правда, в сознании Динни мелькала мысль: «А знает ли кто-нибудь, в чём спасение Англии?» Но и Динни не понимала, каковы те исторические силы, которые изменяют и формируют жизнь нации. Однако газеты и политические деятели сделали своё дело и провозгласили этот момент поворотным пунктом. Динни, одетая в платье цвета морской воды, сидела перед «подарком Флёр» и ждала десяти часов, чтобы включить и настроить приёмник. Тетя Эм склонилась над новой французской вышивкой, причём сидевшие на её носу очки в черепаховой оправе ещё резче подчеркивали её орлиный профиль.

Генерал нервно листал «Таймс», то и дело вынимая часы. Леди Черрел сидела неподвижно, слегка подавшись вперед, как ребёнок в воскресной школе, ещё не знающий, будет ли ему очень скучно или не очень. Клер лежала на кушетке. Фош свернулся у неё в ногах.

— Пора, Динни, — сказал генерал, — включай эту штуку.

Динни включила приёмник, и из «штуки» грянула музыка.

— «У нас на пальцах кольца, на ногах колокольцы, — пробормотала Динни, — и всюду с нами музыка, куда мы ни пойдём».

Музыка смолкла, и заговорил голос:

— Сообщаем предварительные результаты выборов: Хорнси… консервативная… без перемен.

Генерал произнёс «гм», музыка снова заиграла.

— Укроти его, Динни, уж очень он орёт! — заметила леди Монт, взглянув на приёмник.

— Он всегда так, тётечка.

— Блор что-то делает с нашим с помощью пенни. Где это — Хорнси? На острове Уайт?

— В Миддлсексе, дорогая.

— Ах да! Я спутала с Саутси… Вот он опять заговорил.

— Слушайте новые сведения о выборах: консервативная партия выиграла у лейбористской… Консервативная… без перемен… Консервативная выиграла у лейбористской.

Генерал произнёс «ага», и снова заиграла музыка.

— Какое симпатичное большинство! — заметила леди Монт. — Приятно!

Клер встала с кушетки и примостилась на скамеечке у ног матери. Генерал уронил «Таймс». Голос продолжал:

— Национал-либералы выиграли у лейбористской, консервативная без перемен… Консервативная выиграла у лейбористской…

Вновь и вновь играла музыка, потом замирала, и говорил диктор. Лицо Клер становилось всё оживлённее, а над ним выступало бледное и тонкое лицо леди Черрел, с которого не сходила улыбка. Время от времени генерал восклицал: «Чёрт возьми!» или: «Вот это дело!» А Динни думала: «Бедные лейбористы!» Голос продолжал сообщать радостные вести.

— Потрясающе! — сказала леди Монт. — Мне захотелось спать.

— Иди ложись, тётечка. Когда я пойду наверх, я суну тебе под дверь записочку.

Поднялась и леди Черрел. Когда они ушли, Клер опять опустилась на кушетку и как будто задремала. Генерал всё ещё бодрствовал, зачарованный ликующей песней победы.

Динни положила ногу на ногу и закрыла глаза: «Произойдут ли действительно какие-нибудь перемены? И если да, то что мне до того? Где он? Слушает, как мы? Но где? Где?..» Теперь уже реже, но всё ещё слишком часто возвращалась её тоска по Уилфриду. За все шестнадцать месяцев, протёкшие с того дня, как он ушёл от неё, она ничего о нём не слышала. Может быть, он умер? Один, только один раз она изменила своему решению никогда не касаться постигшего ее несчастья и спросила Майкла. Компсон Грайс, издатель Уилфрида, получил от него письмо из Бангкока, в котором тот сообщал, что чувствует себя хорошо и начал писать. С тех пор прошло девять месяцев. Покров тайны, чуть приподнявшись, снова упал. А сердце щемит… Что ж, Динни к этому привыкла.

— Папа, два часа. Дальше будет всё то же самое. Клер уже спит.

— Я не сплю, — отозвалась Клер.

— А должна бы. Я выпущу Фоша погулять, и мы все пойдём наверх.

Генерал поднялся.

— Да, уже всё ясно. Пожалуй, и правда пора спать?

Динни открыла застеклённую дверь и стала смотреть, как Фош с притворным энтузиазмом бегает по саду. Было холодно, по земле стлался туман, и она закрыла дверь. Если бы она этого не сделала, Фош не выполнил бы обычного ритуала и с искренним энтузиазмом вернулся бы в дом. Поцеловав отца и Клер, Динни потушила свет и осталась в холле. Огонь в камине почти погас. Динни поставила ногу на каменную плиту камина и отдалась своим мыслям. Клер говорила о своём желании поступить секретарем к одному из новых членов парламента. Судя по отчётам, их будет много. А почему бы ей не поступить к их собственному депутату? Он однажды у них обедал, и Динни сидела рядом с ним. Приятный человек, начитанный, не ханжа. Он даже сочувствовал лейбористам, но считал, что они ещё сами толком не знают, чего хотят. Он примерно то, что в одной пьесе подвыпивший юнец называет «тори-социалист». Депутат держался с весёлой откровенностью и искренностью. Приятная внешность, вьющиеся тёмные волосы, загорелое лицо, небольшие тёмные усы и довольно высокий мягкий голос; в общем, славный человек, энергичный и прямой. Но у него, вероятно, уже есть секретарь. Впрочем, если намерение Клер серьёзно, можно будет поговорить. Динни направилась к двери, ведущей в сад. На крыльце стояла скамья, под неё, наверное, и забился Фош, ожидая, чтобы его впустили. Да, вот он; вылез, помахивая хвостом, и побрёл к общей собачьей плошке с водой. Как холодно и тихо! На дороге — никого; даже сов, и тех не слышно; сад и поля лежат в лунном свете молчаливые, застывшие, пустые — до той длинной полосы лесов! Англия — посеребрённая луной и равнодушная к своей судьбе, не верящая радостной вести и всё та же, неизменная и прекрасная, даже несмотря на то, что фунт упал! Динни вглядывалась в сумрак этой тихой ночи. Люди и вся их политика — как мало они значат, как быстро исчезают, словно капли росы на хрустальной поверхности этой огромной божьей игрушки! Страстная напряжённость человеческих чувств и непостижимое ледяное равнодушие времени и пространства!.. Может быть, смириться, снова вернуться к жизни?

Ей стало холодно, и она закрыла дверь.

На следующее утро, сидя за завтраком, она сказала Клер:

— Что ж, будем ковать железо, пока горячо, и отправимся к мистеру Дорнфорду!

— Зачем?

— На случай, если бы ему понадобился секретарь — теперь, когда он избран.

— Разве он прошёл?

— Ещё бы!

Динни стала читать сводку выборов. Обычно столь несокрушимую либеральную оппозицию вытеснили какие-то жалкие пять тысяч голосов, поданные за лейбористов.

— Они победили только благодаря слову «национальный», — заметила Клер. — Когда я вербовала голоса в городе, все были за либералов. Но я произносила слово «национальный», и это действовало без промаха.

Узнав, что новый член парламента пробудет у себя всё утро, сестры выехали около одиннадцати часов. Но столько людей сновало там взад и вперёд, что им не захотелось входить.

— Ненавижу просить о чём-нибудь, — заявила Клер.

Динни, которая не любила этого так же, как и сестра, предложила:

— Подожди здесь, а я пойду поздравлю его. Может быть, и удастся замолвить за тебя словечко. Он тебя, верно, видел.

— Ну конечно!

Юстэс Дорнфорд, К. А., только что избранный член парламента, сидел в комнате, состоявшей, казалось, из одних открытых дверей, и пробегал глазами списки, которые клал перед ним на стол его уполномоченный. Через одну из дверей Динни были видны под столом его ноги в бриджах и сапогах для верховой езды, а на столе — котелок, перчатки и хлыст. Сейчас, когда она стола уже в дверях, ей показалось просто невозможным вторгнуться к нему в такую минуту, и она совсем уж собралась ускользнуть, когда он поднял глаза.

— Минутку, Минс. Мисс Черрел?

Она остановилась и обернулась к нему. Вид у него был довольный, и он улыбался.

— Чем могу вам служить?

Она протянула ему руку.

— Страшно рада, что вы победили. Мы с сестрой хотели вас поздравить.

Он стиснул её пальцы, и Динни подумала: «Вот уж неподходящая минута для просьб», — но вслух сказала:

— Выборы прошли блестяще. В наших местах никогда ещё не бывало подобного единодушия.

— И никогда больше не будет. Так уж мне повезло. А где ваша сестра?

— В машине.

— Я хотел бы поблагодарить её за труды.

— О, — отозвалась Динни, — она делала это с удовольствием! — И, чувствуя, что нужно решиться теперь или никогда, добавила: — Она сейчас не устроена, знаете ли, и очень хотела бы найти какое-нибудь занятие… Нет, вы не подумайте… Ну, словом, не пригодилась бы она вам в качестве секретаря? («Ух, выложила!») Сестра очень хорошо знает наше графство, умеет писать на машинке, говорит по-французски и немножко по-немецки, — надеюсь, это может пригодиться?

Все это Динни выпалила залпом и теперь смущённо стояла перед ним. Но выражение готовности на его лице не исчезло.

— Пойдёмте, поговорим с ней, — сказал он.

А Динни подумала: «Господи! Надеюсь, он не влюбился в неё!» — и покосилась на Дорнфорда. Он продолжал улыбаться, но теперь его лицо казалось строже. Клер стояла подле машины. «Вот бы мне её хладнокровие», — думала Динни. Она остановилась и молча наблюдала за всем, что делалось вокруг, отмечая торжественную деловитость входивших и выходивших людей, любуясь сестрой и Дорнфордом, которые разговаривали доверчиво и оживлённо, любуясь чистым, сверкающим утром. Дорнфорд опять подошёл к ней.

— Огромное вам спасибо, мисс Черрел. Получилось замечательно! Мне действительно нужен секретарь, а требования вашей сестры очень скромны.

— Я боялась, вы не простите мне, что я обратилась к вам с просьбой в такую минуту.

— Всегда счастлив служить вам чем могу и в любую минуту. Сейчас мне пора, но надеюсь увидеть вас очень скоро.

Он направился к дому, а Динни, глядя вслед ему, подумала: «Какой красивый покрой бриджей». Затем она села в машину.

— Динни, — воскликнула Клер смеясь, — да он в тебя влюблён!

— Что?!

— Я попросила двести, а он сразу назначил двести пятьдесят. Как это ты успела очаровать его в один вечер?

— Ничего подобного! Это он в тебя влюблён.

— Нет, нет, милая! Глаза у меня есть. Я уверена, что в тебя. Ведь ты сразу догадалась, что Тони Крум влюблён в меня.

— Это было видно.

— И здесь видно.

— Чепуха, — решительно возразила Динни. — Когда ты начнёшь?

— Сегодня он возвращается в Лондон. Он живёт в Темпле, в Харкурт-билдингс. Я поеду туда во второй половине дня и начну работать послезавтра.

— А где ты будешь жить?

— Думаю снять комнату без мебели или маленькую студию, а обставлю и украшу её постепенно сама. Вот будет занятно!

— Сегодня уезжает тётя Эм. Она приютит тебя, пока ты не найдёшь комнату.

— Что ж, — задумчиво отозвалась Клер, — пожалуй.

Когда они подъезжали к дому, Динни спросила:

— А как же Цейлон, Клер? Ты думала об этом?

— Думать бесполезно. Вероятно, он что-нибудь предпримет; что — я не знаю, да мне и безразлично.

— Он тебе писал?

— Нет.

— Смотри, дорогая, будь осторожна…

Клер пожала плечами.

— О, я буду осторожна!

— Может он получить отпуск, если захочет?

— Думаю — да.

— Ты будешь писать мне обо всём? Хорошо?

Клер на миг оторвалась от руля и чмокнула Динни в щёку.