Когда Компсон Грайс позвонил Майклу или, вернее, Флёр, потому что Майкла не было дома, голос у него был смущённый.

— Что ему передать, мистер Грайс?

— Ваш муж просил меня выяснить намерения Дезерта. Так вот — Дезерт только что у меня был и сказал, что он опять собирается уезжать, но я… мне не понравилось, как он выглядит, и рука у него была горячая, будто у него лихорадка.

— Да, у него малярия.

— А! Кстати, я посылаю вам книгу, она вам безусловно понравится; автор — француз из Канады.

— Большое спасибо. Я передам Майклу, когда он придёт.

Флёр задумалась. Сообщить эту новость Динни? Ей не хотелось ничего говорить, не посоветовавшись с Майклом, но в эти дни он был очень занят в Палате и вряд ли вернётся даже к ужину. Как это похоже на Уилфрида — мучить человека неизвестностью! Флёр не сомневалась, что знает ему цену лучше, чем Динни или Майкл. Они уверены, что под всем наносным сердце у него — золотое; Флёр же, к которой он когда-то питал такую необузданную страсть, знала, что золото это не самой высокой пробы. «Я понимаю его, наверно, потому, — признавалась она себе не без горечи, — что у меня самой натура куда более низменная, чем у них». Люди меряют своих ближних на свой аршин. Однако ей трудно было высоко ценить человека, чьей любовницей она так и не стала и кто сбежал тогда на край света. Увлечения Майкла всегда были неумеренными, ну а Динни, — Динни она вообще не понимала.

И Флёр снова села писать письма. Это были важные письма, — она приглашала сливки лондонского общества на встречу с высокопоставленными индийскими дамами, которые приехали в Лондон на конференцию. Флёр кончала писать свои письма, когда снова зазвонил телефон. Майкл спрашивал, нет ли каких-нибудь вестей от Компсона Грайса. Она передала мужу всё, что ей сообщил Грайс.

— А ты вернёшься к ужину? — спросила она. — Хорошо! Я боюсь ужинать вдвоём с Динни: она так неестественно весела, что меня мороз подирает по коже. Я понимаю, — не хочет огорчать родных, но если бы она чуть больше проявляла свои чувства, она огорчала бы нас куда меньше… Дядя Кон? Ну, это просто смешно, теперь, кажется, вся семья хочет того, от чего она раньше приходила в ужас! Да кто же может спокойно смотреть, как она мучается?.. Она поехала с Китом на машине пускать кораблик в Круглом пруду; они отправили Дэнди и кораблик назад с шофёром, а сами идут пешком… Хорошо, дорогой. В восемь? Не опаздывай, если можешь… А, вот Динни и Кит! До свидания!

Кит вошёл в гостиную. Загорелое лицо, синие глаза, свитер под цвет глазам, короткие штанишки — тоже синие, но потемнее; зелёные чулки до коленок, на ногах спортивные коричневые ботинки, золотистая головка не покрыта шляпой.

— Тетя Динни пошла к себе прилечь. Ей пришлось посидеть на травке. Она говорит, что скоро поправится. Как ты думаешь, у нее будет корь? У меня ведь была корь, правда, мамочка? Когда её положат в отдельную комнату, мне можно будет с ней играть? Какой-то человек её так испугал!

— Кто?

— Он к нам не подошёл. Такой высокий человек. У него была шляпа в руке, и когда он нас увидел, он сразу побежал.

— Почём ты знаешь, что он вас увидел?

— Ну, он сделал вот так, а потом побежал.

— Это было в парке?

— Да.

— В каком?

— В Грин-парке.

— Он такой худой, с тёмным лицом?

— Да, а ты его тоже знаешь?

— Почему «тоже»? Разве тетя Динни его знает?

— Я думаю, да; она сказала «ах!», вот так. И положила руку вот сюда. А потом она всё смотрела, как он побежал, а потом она села на траву. Я даже обмахивал её шарфом. Я люблю тётю Динни. У неё есть муж?

— Нет.

Когда Кит ушёл, Флёр постояла в нерешительности.

Что теперь делать? Динни, конечно, понимает, что Кит ей всё расскажет. Она решила послать наверх записочку и валерьяновых капель.

Динни ответила:

«Не беспокойтесь, к ужину я буду совершенно здорова».

Но когда пришло время ужина, она прислала сказать, что ещё чувствует небольшую слабость и просит разрешения поскорее лечь, чтобы хорошенько выспаться. Поэтому в конце концов Майкл и Флёр ужинали вдвоём.

— Это, несомненно, был Уилфрид.

Майкл кивнул.

— Господи, хоть бы он поскорей уехал! Всё это просто ужасно. Помнишь то место у Тургенева, где Литвинов смотрит, как дым от паровоза клубится над полями и исчезает вдали?

— Нет. А что?

— Все, что наполняло жизнь Динни, уносится, как дым.

— Да, — сказала Флёр сквозь зубы. — Но огонь прогорит и погаснет.

— А что останется?

— Ну, останки можно будет опознать…

Майкл пристально поглядел на свою подругу жизни. Она внимательно рассматривала кусочек рыбы у себя на вилке. С вымученной улыбкой она поднесла его к губам и стала жевать, словно пережёвывая прошлое. Можно будет опознать! Да, она-то не изменилась, такая же хорошенькая, как прежде, разве что чуть-чуть пополнела, но ведь теперь опять вошла в моду округлость форм. Он отвёл глаза; его всё ещё волнует мысль о той истории, четыре года назад, о которой он так мало знал, так много подозревал и никогда не говорил. Дым! Неужели всякая страсть всегда сгорает дотла, уплывая синим дымком над полями, на миг заволакивает солнце, стога и деревья, а потом бесследно растворяется в небе, по-прежнему прозрачном и ярком? Бесследно? Нет, не может быть! Ведь дым — это сгоревшая материя, и там, где полыхал пожар, всё же остается пепелище. Облик Динни, которую он знал с раннего детства, тоже, конечно, изменится, но какой она будет: станет жёстче, суше, тоньше или просто увянет? Он сказал Флёр:

— Мне надо вернуться в Палату к девяти, сегодня будет выступать министр финансов. Не знаю, зачем мы его слушаем, но так уж принято.

— Для меня всегда было загадкой, зачем вы слушаете друг друга. Хоть один оратор заставил кого-нибудь изменить своё мнение?

— Нет, — скорчил гримасу Майкл, — но всегда на что-то надеешься… Мы без конца разглагольствуем о каком-нибудь мероприятии, а потом голосуем; но мы с тем же успехом могли бы проголосовать сразу, после первых двух речей. И так продолжается уже сотни лет.

— Дань предкам! — сказала Флёр. — Кит думает, что у Динни будет корь. Он меня спрашивал, есть ли у неё муж… Кокер, подайте, пожалуйста, кофе, мистеру Монту надо уходить.

Когда Майкл поцеловал её и ушел, Флёр поднялась к детям. Кэтрин спала очень крепко; приятно было смотреть на этого хорошенького ребёнка с мягкими волосиками, которые, наверно, будут такими же, как у неё, и глазками не то серыми, не то карими, — они вполне ещё могут стать светло-зелёными. Крошечный кулачок был прижат к щеке, и дышала она легко, как цветок. Кивнув няньке, Флёр прошла в другую детскую. Будить Кита было опасно. Он начнёт просить печенья, может и молока, захочет поболтать, пристанет, чтобы она ему почитала. Но хотя дверь и скрипнула, он не проснулся. Его золотистая голова глубоко утонула в подушке, из-под которой высовывалось дуло пистолета. В комнате было жарко, и мальчик скинул одеяло; мерцающий ночник освещал его тельце в голубой пижаме, открытое до колен. Кожа у него была свежая, загорелая, а подбородок он унаследовал от Форсайтов. Флёр подошла поближе. Он выглядел таким аппетитным и так храбро решился заснуть, несмотря на то, что повсюду таились воображаемые враги… Она осторожно взялась за край простыни, натянула её и бережно укрыла мальчика, потом задумчиво постояла возле кроватки. Это самый счастливый возраст, и он продлится ещё года два, пока мальчик не пойдет в школу. Его, слава богу, ещё не мучают страсти! Все к нему добры; что ни день — какое-нибудь удивительное приключение, прямо как из книжки. А книжки! Детские книги Майкла, её собственные и несколько современных, из тех, что можно дать детям. Да, это самый чудесный возраст! Флёр быстро оглядела тускло освещённую комнату. Ружьё и сабля лежат наготове в кресле! Взрослые кричат о разоружении и до зубов вооружают своих детей. Остальные игрушки, главным образом заводные, — в классной комнате. Ах, нет, вон там на подоконнике корабль, который они пускали с Динни, паруса его всё ещё подняты; а на подушке в углу лежит собака, она слышит Флёр, но ей лень подняться. Флёр увидела тоненькое пёрышко её хвостика; он поднят и тихонько покачивается в знак приветствия. Боясь нарушить этот блаженный покой, Флёр послала им обоим воздушный поцелуй и тихонько выскользнула за дверь. Снова кивнув няньке, она взглянула на спящую Кэтрин и на цыпочках спустилась вниз. Этажом ниже, над её комнатой, спит Динни. Может быть, надо проявить внимание, зайти и спросить, не хочет ли она чего-нибудь? Флёр подошла к двери. Только половина десятого! Динни, конечно, ещё не спит. Да она сегодня вряд ли заснёт. Лежит, наверно, одна и грустит, — как это неприятно! Может, ей будет легче, если она с кем-нибудь поговорит, отвлечётся? Флёр уже подняла было руку, чтобы постучать, как вдруг до неё донеслись приглушённые, но такие знакомые звуки: Динни плакала, уткнувшись в подушку. Флёр словно окаменела. Она не слышала этого уже почти четыре года, с тех пор, как плакала сама. Воспоминание резануло её до боли — это ужасно, но она туда ни за что не войдёт, не станет вторгаться. Заткнув уши, она отошла от двери и бегом спустилась вниз. Ей всё мерещилось, что она слышит плач, и, чтобы заглушить его, она включила радио. Передавали второй акт «Мадам Баттерфляй». Она выключила радио, села за письменный столик и снова принялась быстро писать готовые фразы: «…Будем так рады, если и т. д. познакомиться с очаровательными индийскими дамами и т. д. Ваша и т. д. Флёр Монт». Она повторяла эти фразы снова, снова и снова, а в ушах у неё всё раздавался приглушённый плач. Как сегодня душно! Она отдёрнула занавеску и пошире распахнула окно. Злая это штука — жизнь, повсюду тебя подстерегают беды и огорчения. Если ты сама идешь ей навстречу и хватаешь жизнь за горло, она тебе иногда уступит, но тут же выскользнет из рук, чтобы нанести коварный удар в спину. Половина одиннадцатого! О чём они так долго кудахчут там, в парламенте? Наверно, о каком-нибудь грошовом налоге. Флёр закрыла окно и затянула шторы, наклеила марки и оглядела комнату, прежде чем погасить свет. И вдруг ей вспомнилось лицо Уилфрида, там, за окном, плотно прижатое к стеклу, в ту ночь, когда он убежал от неё навсегда. А что, если он опять здесь, что, если всё повторилось вновь и этот странный человек снова явился сюда, как бесплотный дух, и прильнул к стеклу, в погоне уже не за ней, а за Динни? Она погасила свет, ощупью пробралась к окну, украдкой чуть-чуть отодвинула штору и выглянула наружу. За стеклом не было ничего, кроме света фонарей, искусственно продлевающих день. Она с раздражением задёрнула штору и поднялась в спальню. Стоя перед высоким зеркалом, она на мгновение прислушалась, не доносится ли чего-нибудь сверху, а потом запретила себе слушать. Вот она, жизнь! Стараешься не видеть и не слышать того, что может причинить боль, если удаётся. И кто же бросит в тебя за это камень? Кругом так много такого, на что не закроешь глаз, и бесполезно зажимать уши или затыкать их ватой!

Флёр уже ложилась в постель, когда вернулся Майкл. Она рассказала ему о том, что слышала наверху, и он тоже постоял, прислушиваясь; но через плотный потолок не проникало ни звука. Он вышел в туалетную комнату, вернулся оттуда в халате, который она ему подарила, тёмно-синем, с вышитым воротником и манжетами, и стал расхаживать взад и вперёд по спальне.

— Ложись, — сказала Флёр, — всё равно ничем не поможешь.

Они поговорили, лёжа в кровати. Первым заснул Майкл. Флёр не спалось. Часы на здании парламента пробили двенадцать. Город продолжал тихонько рокотать, но в доме была тишина. Порой где-то скрипнет половица, словно вздыхая после дневных трудов, рядом слышится негромкое посапывание Майкла — вот и всё, если не считать тихого шелеста её собственных мыслей. Сверху — ни звука. Флёр стала размышлять, куда они поедут летом, во время отпуска. Они с Майклом подумывали о Шотландии, о Корнуэлле; но ей хотелось хоть месяц провести на Ривьере и вернуться оттуда бронзовой, — ей ещё ни разу не удавалось как следует загореть с головы до ног. Детей можно спокойно оставить на няньку и гувернантку. Что это? Где-то тихо хлопнула дверь. Заскрипели ступеньки… Она толкнула Майкла.

— Что?

— Слушай!

Снова что-то скрипнуло.

— Шум сверху, — прошептала Флёр. — Выйди, погляди.

Он встал с постели, надел халат, комнатные туфли и, тихонько приоткрыв дверь, выглянул на лестницу. На площадке не было никого, но в холле слышались шаги. Он сбежал вниз.

У парадной двери темнела какая-то фигура.

— Это ты, Динни? — ласково спросил Майкл.

— Да.

Майкл шагнул вперед. Фигура отстранилась от двери, и, когда Майкл подошел, Динни сидела на «саркофаге». В темноте белела только рука, державшая шарф, которым были прикрыты голова и лицо.

— Может, тебе что-нибудь дать?

— Нет. Мне захотелось подышать воздухом.

Майкл удержался от желания зажечь свет. В темноте он погладил её по руке.

— Я не думала, что ты услышишь, — сказала она. — Прости.

А что, если заговорить с ней о её горе? Рассердится она или будет ему благодарна?

— Бедная моя девочка, — сказал он, — делай что хочешь, лишь бы тебе было легче.

— Нет, это глупо. Я пойду спать.

Майкл обнял её и убедился, что Динни надела пальто. Она прижалась к нему, придерживая шарф, закрывавший лицо. Он ласково побаюкал её. Тело её обмякло, голова опустилась к нему на плечо. Майкл замер и затаил дыхание. Пусть отдохнёт!