Сойдя с автобуса, Динни очутилась на просторной лужайке Уимблдона. После бессонной ночи она украдкой выскользнула из дому, оставив записку, что вернётся только к вечеру. Она пошла по траве к берёзовой рощице и легла под деревом. Ни высокие, быстрые облака, ни солнечные зайчики, бегущие по ветвям берёз, ни водяные трясогузки, ни сухие песчаные прогалинки, ни жирные лесные голуби, спокойно разгуливавшие подле неё — так неподвижно она лежала, — не принесли ей успокоения; сегодня её не радовала даже природа. Динни лежала на спине, с сухими глазами, то и дело вздрагивая и раздумывая о том, чьей же злой воле понадобилось, чтобы она испытывала такую боль! Люди, убитые горем, не ждут помощи извне — они ищут её в себе.

Она никому не покажет, какую переживает трагедию! Это отвратительно! Но свежесть ветерка, бегущие по небу тучки, шелест листвы, звонкие голоса детей — всё это не могло подсказать ей, как скрыть свою боль, как начать жить снова. Отрешённость от мира, в которой Динни жила с тех пор, как встретилась с Уилфридом возле статуи Фоша, теперь мстила за себя. Она всё поставила на одну карту, и карта эта бита. Динни рассеянно ковыряла пальцем землю, подбежала собака, обнюхала ямку и убежала. «Вот я только начала было жить, — думала Динни, — и уже мертва». «Просят венков не присылать!»

Все, что произошло вчера, — непоправимо, разорванную нить накрепко не соединишь. Если у него есть гордость, то и у неё гордости не меньше! Пусть это гордость иная, но она тоже у неё в крови. Кому она, в сущности говоря, здесь нужна? Почему бы ей не уехать? У неё есть почти триста фунтов. Мысль об отъезде не вызвала в ней восторга и даже не принесла облегчения; но, уехав, она хоть перестанет огорчать близких, привыкших видеть её всегда весёлой. Ей вспомнились часы, проведённые с Уилфридом на лоне природы, в таких местах, как это. Воспоминания были так живы, что она зажала ладонью рот, чтобы не застонать. Пока она не встретилась с ним, она не знала, что такое одиночество. А теперь, — теперь она совсем одна. Какой холод, какая пустота, без конца и без края. Вспомнив, что ей всегда становилось легче от быстрой ходьбы, она поднялась и пересекла шоссе, по которому уже тянулась за город воскресная вереница машин. Дядя Хилери советовал ей никогда не терять чувства юмора! А было ли оно у неё когда-нибудь? В конце Барнс-Коммон она села на автобус и вернулась в Лондон. Надо что-нибудь съесть, не то ей станет дурно. Она сошла возле Кенсингтонского парка и зашла в какой-то ресторан.

После обеда Динни посидела в парке, а потом отправилась пешком на Маунт-стрит. Дома никого не было, и она присела на диван в гостиной. Усталость взяла своё, и она задремала. Разбудил её приход тётки; Динни, приподнявшись, сказала:

— Ну вот, теперь вы можете радоваться. Всё кончено.

Леди Монт поглядела на племянницу, сидевшую перед ней с застывшей улыбкой, и по щекам её одна за другой скатились две слезы.

— Вот не знала, что ты плачешь не только на свадьбах, но и на похоронах…

Динни встала, подошла к тёте и платком вытерла её слёзы.

— Не надо.

Леди Монт поднялась.

— Я сейчас зареву, — сказала она. — Ей-богу, зареву! — и поспешно выплыла из комнаты.

Динни села на прежнее место; на губах у неё застыла всё та же улыбка. Блор накрыл на стол к чаю, и она поговорила с ним о теннисных состязаниях в Уимблдоне и о его жене. Дворецкий мрачно смотрел и на исход состязаний и на здоровье жены, а выходя, сказал Динни:

— А вам, если позволено будет сказать, мисс Динни, не помешало бы подышать морским воздухом.

— Да, Блор, я уж и сама об этом подумываю.

— Вот и хорошо, мисс, в это время года нетрудно и переутомиться.

Видно, и он знает, что бал её окончен. И вдруг почувствовав, что больше не может участвовать в собственных похоронах, Динни подкралась к двери, прислушалась, не идёт ли кто-нибудь, тихонько спустилась по лестнице и выскользнула на улицу.

Но у неё было так мало сил, что она едва дотащилась до парка Сент-Джеймс и села там у пруда. Люди, солнце, утки, тенистые деревья, остроконечный камыш — а какая буря у нее внутри! Высокий человек, шагавший со стороны Уайтхолла, сделал невольное движение, словно хотел приподнять шляпу, но, заглянув ей в лицо, передумал и прошёл мимо. Динни поняла, что у неё, наверно, ужасный вид, поднялась, побрела в Вестминстерское аббатство и села на скамью. Уронив голову на руки, она посидела там с полчаса. Она не молилась, а просто отдыхала, и лицо у неё стало спокойнее. Она почувствовала, что может теперь показаться на людях, не выдавая своего состояния.

Был уже седьмой час, и Динни вернулась на Саутсквер. Поднявшись незаметно к себе в комнату, она приняла горячую ванну, переоделась к ужину и решительно направилась в столовую. Там были только Майкл и Флёр, которые ни о чем не стали её спрашивать. Она поняла, что они уже всё знают. Кое-как ей удалось дотянуть до конца вечера. Когда она уходила к себе, Флёр и Майкл её поцеловали.

— Я распорядилась положить тебе в кровать грелку; заткни её за спину, скорее заснёшь, — сказала Флёр. — Спокойной ночи, дорогая!

И Динни снова поняла, что и Флёр когда-то пережила всё то, что переживает она. Спала Динни крепче, чем могла надеяться.

Утром ей подали чай и конверт со штампом гостиницы в Чингфорде. Там лежала записка.

«Мадам,

Прилагаемое письмо, адресованное вам, было найдено в кармане джентльмена, который лежит сейчас здесь с очень острым приступом малярии. Пересылаю его вам.

С уважением,

Динни прочла письмо…

«Но как бы там ни было, прости меня и верь, что я тебя любил.

Он болен! Но Динни тут же подавила желание броситься к нему. Нет, теперь она больше не станет опрометью кидаться куда не следует. Но она всё-таки позвонила Стаку и сообщила ему, что Уилфрид болен малярией и лежит в гостинице в Чингфорде.

— Ему, наверно, нужны бритвы и пижама, мисс. Я отвезу.

С трудом удержавшись, чтобы не попросить: «Передайте ему привет», — она сказала:

— Он знает, где меня найти, если я ему понадоблюсь.

Она уже не чувствовала такого безнадёжного отчаяния, как вчера, хотя и была разлучена с Уилфридом по-прежнему. Пока он к ней не придёт или не позовёт её к себе, она не сделает к нему ни шага, но где-то в глубине души Динни сознавала — он не придёт и её не позовёт! Нет! Он свернёт свой шатёр и покинет те места, где его заставили так страдать.

Часов в двенадцать к ней зашёл попрощаться Хьюберт. И Динни сразу поняла, что и он всё знает. Хьюберт сказал ей, что остальную часть отпуска возьмёт в октябре и вернётся в Кондафорд. Джин останется дома до ноября, пока не родится ребёнок. Врачи запретили ей жить в жарком климате до родов. В это утро Динни казалось, что Хьюберт опять стал таким, каким был прежде. Он сказал, как это хорошо, что ребёнок родится в Кондафорде.

— Странно от тебя это слышать, — попыталась пошутить Динни. — Раньше ты не слишком жаловал Кондафорд.

— Ну, теперь у меня будет наследник, а это меняет дело.

— Ах, вот оно что! Ты уверен, что это будет наследник?

— Да, мы твёрдо решили, что у нас будет мальчик.

— А сохранишь ли ты Кондафорд до тех пор, пока он вырастет?

Хьюберт пожал плечами:

— Постараемся. Уж если до зарезу хочешь что-нибудь удержать, держи, и тогда не упустишь!

— Положим, и тогда это не всегда удается, — пробормотала Динни.