Я открыла ключом дверь, мы вошли в дом и застыли в коридоре. Еще никогда я не приводила сюда парня, а увидеть в нашем домике с низкими потолками и тусклыми лампами Северова так вообще не представляла возможным. Хорошо, он сам нашелся, скинул пальто, повесив на вешалку, принялся расшнуровывать ботинки.

– Пол холодный, – от чего-то сказала я. Наверное, после этой фразы гостям полагается подать тапочки, вот только мужских у нас не было. А мои, тридцать седьмого размера, ему разве что на нос налезли бы.

Я сняла ветровку и поежилась. То ли из-за не протопленного дома, то ли от нервов, меня знобило. Зато щеки пылали так, словно только с мороза, и почему-то казалось, причина явно не погода за окном.

– Руки можно помыть там, – кивнула я на узкую дверь в самом конце коридора.

Виктор осмотрелся.

– Надеюсь, вода есть, – зачем-то принялась оправдываться я.

– Не удивлюсь, если в такой глуши до сих пор пользуются колодцами, – ответил Север. Вот он – его настоящий портрет, снова прорезался сквозь глянец фасада.

– Разумеется пользуемся, – не смогла удержаться. – Вот сейчас пойду и наберу, – кивнула на ведро, одиноко приютившееся в углу рядом с веником.

Северов растерялся.

– Серьезно? – переспросил он.

– Ну разумеется. Ты-то наверняка не умеешь, городской мальчик.

Он хмыкнул, чуть улыбнувшись.

– Дерзишь? Значит, в порядке. Я могу быть спокоен.

А потом подхватил ведро и вышел за дверь.

Он что, реально из колодца воду набирать собирается?

Я прильнула к окну, отодвинув занавеску. Господи, как бы не убился в темноте.

Сначала я хотела пойти, сказать ему, что не стоит ради своей репутации так жертвовать, но потом вспомнила слова бабули, которая говорила, что настоящий мужчина должен уметь развести костер, повестить картину и оказывать сердечно-лёгочную реанимацию. Всего пунктов в списке было около сорока. И я почему-то была уверена, колодец находился где-то там, ориентировочно между греблей на байдарке и умением выбивать дверь в случае необходимости.

Север обошел колодец по кругу, словно примиряясь, с какого бока к нему подобраться. Заглянул внутрь, подергал цепь. А потом достал мобильный. В интернете решил посмотреть, значит. С губ сорвался смешок. Связь в нашей глуши ловила до отвратного плохо.

Пару минут позалипав в телефон, он с раздражением засунул его обратно в карман.

Я прижала ладони ко рту, чтоб не засмеяться, запахнула занавески и решила оставить его один на один с этим неизведанным зверем. А сама принялась убирать со стола оставленные бабушкой тарелки.

Виктор появился на пороге с ведром воды спустя десять, нет, пятнадцать минут. Одного взгляда хватило, чтобы понять, с кем-то подрался. Но так как дальше нашего забора он не выходил, то получается, с колодцем?

– Не спрашивай, – процедил, выставляя вперед предупредительно руку. Судя по синяку и царапине, я поняла, ударило его ручкой. Но так как стоял он ровно, в бок не кренился, не так уж и сильно.

Я подхватила со спинки стула полотенце, чтоб намочить и дать ему, подошла к раковине, открыла воду, и… замерла.

Если бы взглядом можно было испепелить, от меня бы осталась лишь кучка пепла.

– То есть, ты хочешь сказать, что в доме проведён водопровод? – осторожно поинтересовался Север, явно прилагая все усилия, чтобы сдержаться. Мою же улыбку к этому моменту уже было не обуздать ничем.

– Считай это моя маленькая месть, – осторожно прошептала я, сжимая в руках мокрую тряпицу и полностью к нему разворачиваясь. – За высокомерие.

– Шутишь?

Я пожала плечами, сорвала листик растущей на окне мяты и протянула ему.

– В качестве извинения. Снимает боль.

Он вдруг улыбнулся углом рта.

– Это ведь простая мята. Такую в мохито добавляют.

Я приподняла плечи.

– Вообще-то она называется «котовник кошачий», но это мало кто знает. Кроме самих кошек, разумеется.

– А ты мастерски зубы заговариваешь.

– Ну так у меня был отличный учитель.

Север улыбнулся.

А почему-то подумала, может, еще не все потеряно? И не из таких уж мы разных миров?

Вот только застыли посреди комнаты, оба не зная, что делать дальше.

Повисла пауза.

– Я, наверное, поеду…

Он как-то растерялся, не зная, то ли уйти, то ли остаться. А мне совсем не хотелось его отпускать.

– Новый год скоро, – произнесла я, чтобы избежать паузы, не зная, куда приткнуть взгляд. Странный недоразговор, недосмущение, недо-мы. – Там елка, – кивнула чуть в сторону.

Кухня была совмещена с гостиной, так что далеко ходить не пришлось. Бабушка накрывать не стала. В центре стояла лишь ваза с нарезанным на дольки лимоном и бутылка шампанского. Север взял ее в руку, чтобы прочитать этикетку и рассмеялся.

– Детское шампанское? – спросил он.

Я пожала плечами, смущенно краснея. Нет, я конечно вполне уверенная в себе девушка, без десяти – я поглядела на часы – трех минут восемнадцати лет. Но выдернуть парня из дружеской компании, привести в глухую деревню, заставив несколько часов обивать пороги больниц, а потом еще и напоить детским шампанским из местного сельпо по акции, все это было даже для меня слишком.

– Бабуля по привычке покупает. Наверное, это уже традиция.

Чтобы занять руки, я включила гирлянды и достала из серванта два хрустальных бокала.

– Гляди-ка, тут даже что-то вроде мюзле имеется, – воскликнул Север. Казалось, его одного происходящее ни грамма не смущало. Он ловко расправился с пластиковой пробкой и наполнил бокалы, с хитрой ухмылкой протянув один мне. – Этот новый год я запомню надолго.

Я нервно улыбнулась, стушевавшись от того, что он как-то очень странно меня разглядывал. Как будто видел впервые. И выдавила:

– Я тоже.

Северов протянул к стене руку и щелкнул выключателем. Теперь комнату освещали лишь мигающие огоньки и фонарь за окном.

В соседнем доме раздался радостный шум, а потом компания вылилась на улицу, принявшись запускать золотой песок и дешёвые фейерверки. Они так и не долетали до неба, хлопая где-то у нашего окна.

– Кажется, мы все пропустили.

Я посмотрела на часы.

– Точно. Две минуты первого.

Наши взгляды встретились.

– С новым годом, – примирительно произнес Север, подняв бокал. – И пусть он будет лучше, чем тот.

Мы стояли посреди комнаты, с детским шампанским в советском хрустале, а в окнах отражались разноцветные лампочки гирлянд. Под радостный смех и хлопки с улицы, сделали по глотку и закусили нарезанным на дольки лимоном.

– Пусть не вдова клико и не брют, – улыбнулся Север, оторвал от стоящей на окне мяты листочек и отправил в рот. – Но тоже неплохо. К тому же, я ведь за рулем.

– Верно…

Я подняла взгляд, вдруг остановившись на его приоткрытых губах. Сердце к этому моменту уже приготовилось скакать галопом. Наверное, «шампанское» в голову ударило.

«Эти губы самые целовательные из всех, что я когда-либо видела», – как-то давно говорила о нем Леся. Сейчас я смотрела на них и не могла противиться ее словам. Потому что плохо целоваться с такими губами было бы просто преступлением против матери-природы.

– Твой синяк, давай помогу, – спохватилась я, вспомнив про его бровь, и полезла в шкафчик под буфетом, чтобы достать аптечку, которой в нашем доме служила коробка из-под обуви. – Я быстро. Садись на диван.

Не то, что бы травма была такой уж серьёзной. Надо было занять чем-то руки. И отвлечь внимание от щек, вечно начинающих пылать не вовремя.

Чтобы успокоиться, я сделала несколько глубоких вдохов. Север сидел, опираясь локтями на колени, наблюдая за мной чем еще сильнее заставлял нервничать.

– Я кровь сотру, – сипло выдохнула я, протянув руку. Коснулась ватным тампоном брови. На белой материи остался красный след.

Он чуть шире развел колени, чтобы я могла между ними встать. Его взгляд одновременно пугал и заставлял все внутри сжиматься, до дрожи. Привычной серо-голубой радужки почти не стало из-за расширившихся от полумрака зрачков, глядя в которые я падала словно в бездну.

– Ты загадал желание? – спросила я, стараясь, чтобы мои пальцы не дрожали.

– Нет, – ответил он. – Я упустил свой шанс?

Дыхание замерло, до чего двусмысленными казались его слова. Наклонившись, я снова коснулась его лица смоченной в перекиси ваткой. Даже в полутемной комнате было заметно, как дернулся его кадык.

Мы оказались слишком близко. Настолько, что я могла почувствовать запах его геля для бритья. Стоило немного наклониться и случилось бы непоправимое, поэтому я замерла на месте, стараясь даже не дышать. А потом за окном погас фонарь.

Комнату залило чернотой, среди которой я различала лишь вспышки гирлянд, да серебристый блеск мужских глаз, ломающих темноту ночи, лед в которых вдруг тоже заволокла тьма. Я не осознала, в какой момент мои пальцы оказались в его волосах. Когда свет снова загорится, я сгорю от стыда, раскаляясь как солнце, но пока никто не видит, пока маски упали, быть может он позволит себя касаться?

Я не хотела думать о том, что будет дальше. Потому что именно сейчас, впервые за несколько лет, чувствовала себя цельной, целостной, живой. По-настоящему.

Он прошептал едва различимо:

– Иди ко мне.

И когда я едва не упала в обморок от страха, возбуждения и желания сбежать, коснулся своими губами моих.

Мягко. Как будто пробуя.

Его руки заскользили по моей спине, нежно и бережно, боясь испугать неосторожным движением. Вверх и вниз, приподнимая край тонкой блузки, приручая не бояться.

Сжав мою талию, он усадил меня на себя, и я задохнулась, скользнув вперед. Упираясь разведенными коленями в диван.

– Диана, – сипло прошептал Север. Широкие мужские ладони опустились на мои бедра, качнув на себя. А потом вновь поцеловал – мягким прикосновением губ и кончика языка – для проверки моей решимости. И я позволила себе прильнуть к нему, признавая, что все это время хотела этого. Месяцами пыталась избавиться от мыслей, заполняя их ненавистью и воспоминаниями о прошлом, в надежде, что образ Севера исчезнет из моей головы. Но не вышло.

Вдох. Выдох. Я закрыла глаза, снова встречая ртом его губы.

На этот раз глубоко, по-настоящему, сводя в слепой темноте с ума.

Попыталась чуть отстраниться, но он, не отрываясь от моих губ, прошептал «нет» и углубил поцелуй.

Господибожемой.

Я приподнялась, чтобы снова опуститься в его руки. Чувствуя, как упирается между бёдер металлическая пряжка его ремня.

Сама не заметив, сцепила руки позади его шеи, наклонила голову, прижимаясь сильнее. Не понимая, откуда в моих касаниях столько ласки, нежности, обычно мне не свойственной. Даже не предполагала, что это во мне есть. Ведь все, что, казалось, осталось внутри – руины, а снаружи сплошная броня, не подпускающая никого на расстояние удара.

Как и у него. Тот самый угол души, куда он никого не впускал раньше. Место, куда более сокровенное, чем его квартира или имя, которое он не позволяет никому произносить. Спрятанное за стальным каркасом ребер. К которому не ведёт не один известный человеку путь, но который мне так внезапно открылся. Упав на плечи ответственностью. Кольнув опасением. Но распустившись внутри живота щекоткой, теплой и ласковой.

Север наклонился, касаясь губами кожи за ухом. Тишину разрезал едва слышимый стон. Его? Мой?

И время на этом моменте замерло. Остановилось вместе со всей планетой. Только старые бабушкины часы на стене продолжали свой ход. Их щелкающие шаги стрелок – единственный звук, разбивавшийся о тишину комнаты. А еще дыхание.

Вдох. Выдох.

Север провел пальцами по краю моего подбородка.

Прошептал едва различимо:

– Скажи, что ты будешь со мной.

Казалось, сердце сейчас вырвется из ребер птицей.

– Именно это я загадал.

Последние стены пали, окончательно стирая образ Севера, и на моих глазах начал появляться образ Виктора. Я глядела в его глаза с разбитыми во всю радужку зрачками, в которых плескалась одержимость, но впервые мне не хотелось сбежать или отодвинуться. Потому что я знала его до дна. Каждую каплю – все достоинства и недостатки. Потому что я ему верила. Так, как никому прежде.

И я сказала «да». Ведь сегодня был мой восемнадцатый день рождения, на который сама вселенная впервые в жизни разрешила просить все, что угодно.

И я выбрала его.

Утро следующего дня началось необычно. Потому что я танцевала. Прямо под играющую из старого радиоприемника песню, помешивая кашу на печке и нескладно подпевая куплету.

Виктор уехал ночью. Оставив на всякий случай деньги на такси и убедив оставаться дома столько, сколько потребуется.

– Я улажу все проблемы с твоим деканом в случае чего, – пообещал он, уходя. Прощаясь снова и снова.

С Севером я впервые узнала, самая большая проблема с прощаниями в том, что каждое из них означает новый поцелуй. Перетекающий в следующий, а потом в следующий, до саднящих губ и какой-то сумасбродной больной потребности не отлепляться друг от друга вообще ни на секунду.

– Ну все, Диан, я пойду, – произносит Виктор. Его ладонь скользит по моей щеке, поглаживая.

Полумрак коридора. Не застёгнутое пальто и наспех накинутый шарф. Два шага назад. Глаза в глаза.

– Иди… – отвечаю я, вкладывая в эти слова совсем иной смысл, но который он так четко умеет считывать. А потом снова губы к губам, пальцы в волосы, и задохнуться друг в друге до следующего «до встречи».

Я тянусь на носочках.

Ему приходится наклоняться.

Неидеально.

Но так правильно.

В этот миг все прошлые воспоминания начинают стираться, словно кто-то водит по ним ластиком, зарисовывая новые поверх. Кадр за кадром.

Длинные пальцы, подушечкам которых Виктор касается моей шеи и подбородка, вырисовывая какие-то сложные узоры; кончик носа, игриво заигрывающий с моим; мягкие волосы, которые я пропускаю сквозь пальцы…

– У меня машина разогрелась. И отключилась. Дважды уже.

– Конечно… Да…

Но вместо того, чтобы отпустить, я касаюсь его припухших губ, что выглядят еще более соблазнительными, чем обычно. Светло-серые радужки тут же практически скрываются из-за стремительно расширившихся зрачков, глядя в которые я словно в пропасть проваливаюсь. Как Алиса в страну чудес.

Только там нет белых кроликов с часами, ожидающих тебя на чай. В глубине его взгляда таится безумие в чистом виде. Любое, даже самое яростное сопротивление которому бесполезно.

Опасная игра, знаю. Но не могу удержаться от соблазна.

И мы снова накидываемся друг на друга как изголодавшиеся.

– Выставь меня за дверь, – просит он. – Иначе я не уйду.

А сам в это время целует так мягко и сладко, что колени подгибаются. Все-таки Леся не ошиблась насчет его губ. Генетика – вещь потрясающая.

Я тянусь к нему, оставляя еще хотя бы один, мимолетный поцелуй. Последнее объятие. Последнее «пока».

– Давай, иди. – И прижимаюсь щекой к его рубашке, закрыв глаза.

Пахнет счастьем.

Он медленно гладит пальцами мой затылок, спрашивая:

– А я должен?

И я блаженно улыбаюсь.

Ладно, так уж и быть. Оставайся еще на пять минут.

Пять минут превращаются в десять. Десять в час.

Ночь разбивается последними всполохами утра.

Где-то на задворках потонувшего в сахарном сиропе разума еще бьется мысль, что такие поцелуи обязаны сопровождаться медицинским предупреждением, потому что кажется, сердце просто не выдержит чувств, наполняющих его.

Потому что мне уже не кажется.

Потому что я действительно счастлива.

Все-таки эти прощания, та еще подстава…

Весь следующий день я занималась уборкой, то и дело подушечками пальцев ненароком касаясь губ, которые до сих пор саднили. Но саднили так сладко и приятно, что стоило снова подумать о произошедшем, внутри все ёкало.

А еще в моем телефоне появился новый контакт. Наслаждаясь каждым нажатием на буквенные иконки, я напечатала лаконичное «Север», но потом стерла и заменила на настоящее имя, словно провела черту, оставляя все прошлое в старом году.

«Виктор».

Бабушку выписали спустя два дня. Деньги, оставленные Северовым, не понадобились. Вместе с теть Катиным зятем, дальнобойщиком Игорем, удачно вернувшимся под новый год в деревню, мы забрали бабулю из больницы и привезли домой.

До ее возвращения я успела продумать целую сюжетную линию про Карточную Долину и про нас с Виктором. Хотя лучшим вариантом было не говорить ничего или потерпеть полгода, потому что я и сама не знала, что между нами происходит, а давать бабушке еще один повод для переживаний явно не стоило. Вот только все мои попытки скрыть произошедшее разбились о ее внезапный вопрос.

– А это чье?

Я обернулась, едва не разбив тарелку о край раковины.

Пуловер Севера, который он снял и о котором успешно позабыл, висел на спинке стула словно транспарант.

– Моего… друга, – растерялась я. – Он привез меня тридцать первого.

– Ммм, – многозначительно ответила бабуля. Еще раз прошлась по комнате, словно надеясь найти припрятанного в шкафу парня, и не обнаружив ничего подозрительного, села за стол. – Твой друг Павел?

– Нет, бабуль. Это не он.

О Пашке я писала бабушке много. Ведь с самого начала учебы в академии мы подружились. Так что не удивительно, что он был первым, о ком она подумала.

– Я овсянку сварила. На воде. Как положено, – попыталась сменить я тему. – Давай завтракать.

Бабуля тяжело вздохнула.

– Может лучше бутербродик? – спросила будто бы случайно. – С колбаской. С солененьким огурчиком.

– Овсянка. И это не обсуждается, – поставив перед ней чашку с кашей, ответила я. – Всё, как ваш доктор прописал.

– Ох, и злюка ты, Дианка. Кого я вырастила? – театрально покачала головой бабушка, принявшись размазывать ложкой кашу по тарелке. – Варенья что-ли дай.

Улыбнувшись, я пододвинула пальцем вазочку. Наложила каши теперь уже себе, и села напротив. Мы принялись есть.

– Теть Катя шепнула по секрету, что ещё ни разу не видела в нашей деревне такой машины, – решила зайти издалека бабуля. – Говорит жутко дорогая и какая-то неизвестная, иностранная.

Я откусила кусок тоста, щедро намазанного вареньем, чтобы закрыть рот и пробурчала про себя: «Теть Катя, теть Катя, чтоб тебя… Ничего здесь от вас не скроешь». А вслух произнесла:

– Налью-ка я чаю. – И встав из-за стола, принялась смешивать в кружке мяту с лимоном и сахаром, улыбаясь от знакомого запаха.

– Вы учитесь вместе? – Несмотря на то, что волосы моей бабули были полностью седы, в глазах по-прежнему горел огонек любопытства и бодрости.

– Да, в смысле, нет.

– Так да или нет? – переспросила она.

– Не совсем вместе, – ответила я. – Он старше.

– На сколько?

– Ну… – Я поболтала ложкой в чайном бокале. – На пять лет.

– Еще этого не хватало!

– Ну ба. – Я уселась обратно и практически улеглась на стол, чтобы коснуться ее руки. – Не переживай за меня. Вот правда.

Бабушка нахмурилась.

– Дианка, пять лет – это много, – покачав головой, мягко произнесла она. – Когда тебе тридцать, разница не так уж заметна. Но когда тебе восемнадцать… Что ты с ним делать собираешься?

– А что мне с ним делать? – совершенно наивно спросила я, уткнувшись подбородком в стол.

– Ну я же говорю, глупая ты еще у меня, а отношения эти – нездоровые, – возмутилась она. – Зачем такому взрослому парню, да еще и богатому, совсем еще девчонка? Им только одно и нужно. А я не хочу, чтоб ты потом рыдала.

– А я и не буду.

– Да ты что?

– Потому что он не такой, бабуль.

Несмотря на возраст, моя бабушка мастерски умела закатывать глаза. Да я и сама прекрасно понимала, как глупо это прозвучало. Я не оригинальна. Все, попавшие «в нездоровые отношения» именно так и говорят.

– А какой? – спросила она, и я задумалась.

Ведь те самые несчастные девушки, пытающиеся доказать всем вокруг, что их любимый изменится, слепо в свои силы верят, тем самым обманывая себя. Но разве это мой случай? Ведь я приняла его таким, каков он на самом деле есть.

С его холодностью и закрытостью. Прямолинейностью и упрямством. Перманентным желанием манипулировать и страстью все решать за других. Руками, которые в состоянии уничтожить все вокруг ради своей цели, но в объятьях которых находилось то единственное место, где мне было спокойно. И самое главное, нравилось. Поэтому я выбрала самый честный ответ, который существовал:

– Он такой, который подходит мне.

Бабуля вздохнула. Пару минут мы сидели молча. А потом она спросила тихо:

– Что, влюбилась уже?

– Не знаю, ба, – улыбнулась я, пряча взгляд в собственных ладонях. – Это так сложно. Так страшно. Но так волнительно.

Она хмыкнула и сев рядом, обняла меня своей сильной рукой за плечи.

– Знаю. Поэтому и не хочу, чтобы ты обжигалась. Я ж волнуюсь. Вон, например Костик из тридцать первого дома, ну чем тебе не жених?

– Бааа, – протянула я. – Ну опять ты за свое. Костик, Костик. Мне он даже не нравится. Рыжий и курносый он.

– Зато хороший, работящий. Тебе парень зачем? Любоваться им что-ли?

Я демонстративно закатила глаза.

– Или Пашка твой. Спортсмен, опять-таки, в хозяйстве пригодится.

– Поздно, бабуль.

– Эх, Дианка, – махнула она рукой. – Ничему тебя жизнь не учит. Помнишь народную мудрость «Лучше синица в руках, чем журавль в небе»? Люди ж не зря говорят. А «этот твой» тот еще журавль.

Я улыбнулась.

Может, в таком случае, я тоже журавль?

Потому что только рядом с ним все казалось правильным. Чувство, которое я себе пока не могла объяснить, просто знала, что я – для него. А он – для меня.

Разве остальное важно?

– Гляди-ка, вон и снег пошел. Даст Бог пару дней не растает. Детям хоть снеговика слепить.

Я обернулась.

Мелкий, похожий на крупу снег, медленно кружил за окном. Робкий, едва покрывающий землю. Будто говорящий о том, что все теперь будет по-другому.