Софья и Маргарита не спеша шли по тропинке лесопарка. Вокруг царила весенняя тишина, нарушаемая лишь редкими криками птиц. Софья исподтишка бросала внимательные взгляды на свою спутницу. Бледное лицо, уставшие глаза, напряжённая походка – всё выдавало в Маргарите человека, несущего тяжёлый груз прошлого.

Наконец, Софья нарушила затянувшееся молчание:

– Маргарита, признаюсь, разыскивала я вас не по просьбе вашего отца, а по своей инициативе. А он, наоборот, скрыл, что изредка видится с вами. Вы же приезжали к нему недавно в Энск на его машине?

Маргарита вздрогнула. Взгляд беглый, недоверчивый.

– И зачем я вам понадобилась в таком случае?

Софья потёрла висок, подбирая слова.

– Изначально я заинтересовалась вами из‑за Зотова. По просьбе его жены. Затем из‑за… – Софья внезапно замолчала, осознав, что сходство со Светланой должно пока оставаться тайной для Маргариты – не имела она права рассказывать про удочерение.

Маргарита наблюдала за замешательством детектива.

– Затем… из‑за вашего отца. Мы подружились. Он рассказал часть вашей истории, – она мягко коснулась руки Маргариты. – Поверьте, он любит вас и переживает, хотя, возможно, и не показывает своих чувств.

Маргарита горько усмехнулась, её глаза наполнились невыплаканными слезами.

– Он всегда был скуп на проявление эмоций, – она отвернулась, всматриваясь вдаль. – Мне не удалось познать ни материнской, ни отцовской любви. Мамы у меня не было, а отец вечно занят собою и своим талантом. Я не вписываюсь в его жизнь…

Она пнула камешек на дорожке.

– Раздражала я его даже в те редкие часы, когда он иногда навещал нас. Наверное, считал, что это я виновата в смерти Тамарочки, которую он так беззаветно любил.

Пауза. Маргарита нервно провела рукой по лицу.

– Наверное, я была толчком для воспоминаний. Как сейчас говорят – триггером… Да, он возил подарки, пакеты, забитые одеждой и вкусной едой. Бабушка и дедушка боготворили своего сына. Конечно, им было чем гордиться…

Она остановилась, сорвала лист придорожной травы.

– А я… меня воспитывали затворницей: ни шага со двора, никаких подружек, сиди дома, читай книжки и играй на рояле. – В голосе Маргариты промелькнула застарелая обида. – Конечно, я сопротивлялась как могла. Ворота всегда на замке. Но я приноровилась перелезать через высокий забор и убегала в лес. Не к детям. Они меня сторонились. А на природу – на волю…

– А соседи говорят, что старики вас баловали, – заполнила паузу Софья.

Маргарита нервно рассмеялась, комкая в пальцах травинку.

– Баловали? – она покачала головой. – Ну, может быть, дорогая одежда на мне, водитель, возивший в школу, и казались им баловством… – Маргарита выбросила изломанный лист. – Держали меня в строгости. А уж когда я поступила в университет, вот тогда и глотнула вкус свободы…

– Что вы имеете в виду под свободой? – Софья внимательно наблюдала за меняющимся выражением лица собеседницы. – Клубы, алкоголь, курево?

– Нет, нет, что вы?! – Маргарита замахала руками. – Это появилось позже. Ходила по театрам, музеям, даже метро мне казалось подземным царством: разъезжала от станции до станции, меняла линии и просто наблюдала за людьми…

Её лицо на мгновение озарилось, а голос стал мечтательным.

– А потом появился он. Перевёлся к нам на факультет из Нижнего Новгорода.

Маргарита вдруг замолчала. Губы стали бледными. Она обняла себя за плечи, защищаясь от холода воспоминаний.

Софья понимала, что воспоминания причиняют боль. Она деликатно коснулась локтя спутницы и предложила присесть на скамейку у тропинки.

– Я не была испорченной девушкой, если вы про это, Софья Васильевна. – Маргарита присела, расправила юбку нервными движениями. – Алкоголь и всякая дурь не привлекали меня. И даже когда работала в клубе, не испытывала тяги к этим удовольствиям, хотя, конечно, насмотрелась на всякое.

Она глубоко вздохнула, собираясь с силами.

– А потом я забеременела… по любви, – её голос дрогнул. – А парень изменил мне со стриптизершей.

Словно пытаясь стереть болезненные воспоминания, Маргарита торопливо провела ладонью по лбу.

– Видимо, моя нервная система не выдержала такого удара… сначала я пила просто успокоительные… потом на фоне депрессии и токсикоза решила уйти из жизни… наглоталась таблеток… Но бабушка довольно быстро обнаружила и вызвала скорую…

Софья почти затаила дыхание.

– Потом отец таскал меня по психиатрам и наркологам… – продолжала Маргарита, теребя пуговицу на рукаве, – а я была как бревно – никаких чувств и эмоций. А плод во мне не помогал, а только усложнял выход из депрессии… но в аборте мне отказали. Я боялась рожать… решила избавиться от ребёнка другим способом…

Она сцепила пальцы.

– Но малышка выжила. На второй день главврач сказала, что младенец с большой степью недоношенности, очень слаб, и моё увлечение психотропными препаратами, конечно же, отразилось на ней… – Маргарита говорила всё тише. – Девочка – не жилец, а если выживет, то здоровой и полноценной не будет… и посоветовала отказаться от ребёнка.

Она с трудом проглотила комок в горле.

– На моё состояние наложилась ещё и послеродовая лихорадка… И я, в конце концов, подписалась под отказной. И бежала прочь от мерзости поступка и от стыда перед всеми, кто находился в роддоме.

Маргарита прикрыла лицо ладошками, пытаясь скрыть слёзы. Софья осторожно прикоснулась к её плечу. Но дала возможность выплакаться.

Когда всхлипывания стихли, Софья мягко произнесла:

– Маргарита, я знаю все подробности ваших судимостей… – она протянула платок, и Маргарита благодарно приняла его. – И смею предположить, что вы непричастны к найденным наркотикам. Почему же вы взяли вину на себя? В том первом случае?

Она вытерла глаза. Отрешённо посмотрела вдаль…

– Почему?! А мне было всё равно, чья трава оказалась под матрацем.

Она смяла платок в кулаке.

– Я даже ощутила какое‑то облегчение: вот она, моя судьба – отсидеть за всю мою вину… Не нужна мне была свобода… Для чего?

Софья призадумалась мыслями Достоевского: «Тайна человеческого бытия не в том, чтобы только жить, а в том, для чего жить». Значит, Маргарита в тот момент не видела, для чего…

Голос Маргариты стал всё глуше.

– Я даже перестала петь в клубе и жила на подачки отца: он и за квартиру платил, и холодильник забивал продуктами… и всё ещё таскал меня по врачам. И тихо ненавидел… – Она покачала головой. – Даже родной отец устал от меня. Никому я не нужна… Живой труп!

Софья отрешённо провела рукой по поручню скамейки, собираясь с мыслями, затем взглянула на Маргариту.

– А как же Зотов? Он же присутствовал в вашей жизни? Скажите честно, Маргарита, если у нас такой откровенный разговор, а за что он передавал вам деньги в конверте? В ресторане Приславля…

Маргарита вскинула голову, в её глазах промелькнуло удивление.

– Вы и это знаете? – она покачала головой. – Но в конверте были не деньги…

– Даже так? – Софья искренне недоумевала. – А что тогда?

Маргарита поднялась со скамейки, нервно поправила волосы.

– Извините, Софья Васильевна, но рассказываю я только о себе, если вам так интересна моя судьба. – Она вздохнула, но в голосе читалась твёрдость. – А Зотов… он непричастен к прошлым событиям.

– То есть и к вашей второй судимости оба Зотовых не имеют никакого отношения? – Софья встала и подошла к Маргарите почти вплотную. – Клуб был их, но о порошке в смывном бачке они не ведали ни сном ни духом?

Маргарита отвернулась, её плечи вздрогнули.

– Я отмотала полный срок за тот порошок. Какая теперь разница, чей он был? – она резко развернулась. – Но точно не Вячеслава! Это я знаю наверняка. И клуба больше нет – сгинул. Всё испарилось, как и не было… в том числе и моя молодость… Я хочу всё это оставить в прошлом.

Софья взяла несчастную женщину под локоть, и они продолжили прогулку.

– Маргарита, я не полицейский. И не веду допрос, – голос Софьи звучал мягко, но убедительно. – Мне небезразлична ваша судьба, как личности… Небезразлична ещё и потому, что вы дочь человека, к которому я испытываю симпатию. Я хочу помочь вам… так же, как и ему.

Она остановилась, заглядывая в глаза собеседнице.

– Доверьтесь мне, облегчите свою душу. Вам надо выговорить всё, – Софья коснулась кисти её руки. – Можно я сама предположу, что было в конверте? И ваше право подтвердить мою догадку или промолчать. Даже по молчанию я пойму.

Маргарита задумалась, теребя воротник потрёпанного пиджака, а потом молча кивнула.

Софья продолжила с уверенностью человека, привыкшего разгадывать сложные головоломки:

– Скорее всего, это водительские права. – Она наблюдала за реакцией собеседницы. – Но вы ожидали от Зотова большего. Чего он не смог вам предоставить в тот день. Вы были разочарованы и расстроены.

Маргарита побледнела. Губы её дрогнули.

– Вы опасная женщина, Софья Васильевна… – прошептала она.

– Нет, – покачала головой Софья, останавливаясь у дуба. – Всего лишь проницательная.

Она провела рукой по шероховатой коре.

– Отец откупился автомобилем от ваших нежелательных визитов. Машина вам нужна для поездок в детские дома. И водительские права были крайне необходимы. У Зотова обширные связи на любом уровне. Да и человеку ниже рангом в наши времена «справить» права не представляет особой сложности. – Софья бросила взгляд на Маргариту.

Маргарита молчала, но её сжатые губы сказали больше, чем словесное признание: Софья была права.

– Далее, если вы хотели усыновить ребёнка из детского дома, вам нужна чистая биография… которой у вас нет, – Софья говорила медленно, давая словам впитаться. – Вам понадобился паспорт. Чистый и подлинный… Подлинный с оговоркой «а‑ля». Но чтобы комар носа не подточил.

Она подошла ближе к Маргарите, лицом к лицу.

– Не знаю, сумел ли Зотов сделать и это… но разговор о паспорте у вас был. Вам больше некого просить, – её голос стал тише. – А Зотов всё‑таки был обязан вам… за ваше молчание… если не про найденный порошок, то про дела с запчастями, снятыми с угнанных автомобилей. Он был влюблён в вас. Вы тесно общались. Навряд ли вы не знали о его бизнесе.

Маргарита наконец‑то заговорила.

– Да, я хотела усыновить ребёнка, – она опустилась на поваленное дерево, словно ноги не держали её. – Но с этим всё сложно. Не мне вам рассказывать всю процедуру.

Она подняла на Софью полный отчаяния взгляд.

– И хотела уехать с ним в Грузию – православную страну, подальше от моего прошлого. – Маргарита сжала кулаки. – Здесь я никому не нужна, и даже отец гонит меня прочь с порога и из жизни в целом…

Софья присела рядом.

– Вот видите, Маргарита, убегая от прошлого и моля прощения, вы всё равно ступаете на тропу беззакония. Хотя бы с теми же документами.

Маргарита развернулась к Софье, и их глаза встретились. Растерянные у одной и строгие у другой.

– Значит, вы получили грузинский паспорт? И что вы задумали? Выкрасть ребёнка? Один грех накладывается на другой… Зачем, Маргарита? – голос Софьи звучал скорее убеждающе, чем с осуждением.

Софья провела рукой по волосам, сменив тон на доверительный:

– У меня тоже нет детей. Но я живу полноценной жизнью. – Она грустно улыбнулась. – И всегда была окружена ребятишками… как учитель и наставник.

Маргарита поникла, её плечи опустились.

– Да, Софья Васильевна, вы правы про грех, – она смахнула слезу. – Я передумала… и покаялась. Нет у меня грузинского паспорта. Надо найти свой путь здесь, а не в Грузии: от себя не убежишь.

Она подняла глаза к небу, чистому, голубому, на нём уже вовсю светило солнце.

– Может быть, стоит стать монахиней или сестрой милосердия. Испытательный срок до трёх лет, – в её голосе появилась решимость. – Я понимаю, что путь монашества – это не бегство, а принятие, но пока не знаю, готова ли я. Сначала поживу здесь трудницей в приюте, в покаянии за все грехи.

Софья кивнула, дав понять, что уважает её решение. Затем продолжила расспрос:

– А что вы можете сказать про свои отношения с Сухоруковыми? – Она наблюдала за переменой выражения лица собеседницы. – Если Любочка вам недавно звонила, значит, есть связь.

Маргарита пожала плечами, вырисовывая носком ботинка узоры на песчаной дорожке.

– Сухоруковы? С Любочкой я дружила с детства, она же моя двоюродная сестра, – Маргарита слабо улыбнулась. – Но она вышла замуж… И с тех пор мы мало общались.

Она призадумалась… Надолго. Софья не торопила.

– А потом Любочка родила. И наши отношения сошли почти на нет. Единичные встречи.

– И вы никогда не видели Любочкину дочку? – как бы между прочим спросила Софья.

– Ну почему же не видела? Видела несколько раз. Между двумя судимостями. Хорошенькая девочка, как ангелочек, но очень болезненная. Любочка долго не работала – за девочкой нужен был особый уход.

Маргарита вдруг нахмурилась.

– А потом что‑то произошло между Сухоруковым и моим отцом. Какая‑то ссора. – Она обернулась к Софье. – Сухоруковы сменили место жительства. С тех пор я не знаю, где они проживают. Но прописка осталась по старому адресу в квартире тёти Аллы – Любочкиной свекрови.

Софья поднялась, приглашая продолжить прогулку.

– А почему вас интересуют Сухоруковы? – Маргарита подозрительно прищурилась. – Они‑то каким боком к моей истории?

– Риточка, бок здесь самый тесный, – Софья выдержала многозначительную паузу. – Алексей Сухоруков настраивал Василия Ивановича против вас. С ваших первых студенческих лет. Капля за каплей. И вашу первую судимость тоже устроил он. Это его травка нашлась под вашим матрацем… Я знаю наверняка.

Маргарита оторопело посмотрела на Софью.

– Зачем? С какой целью? – она едва шевелила губами. – Я ни коем разом не мешала Сухорукову в отношениях с моим отцом. Мы никак не пересекались.

– Дальние планы на наследство, – ответила Софья, глядя прямо в глаза собеседнице.

– Какое наследство? – Маргарита недоумённо покачала головой. – Каким боком здесь Сухоруков?

Софья развела руками, как будто ответ был очевиден.

– Ну как же, каким боком? Опять всё тем же – самым тесным. Сухоруков – муж Тамарочкиной племянницы. То есть Любовь Андреевна – прямая родственница по линии жены вашего отца и, следовательно, потенциальная наследница.

Софья наблюдала, как понимание медленно проступает на лице собеседницы.

– То есть меня в учёт можно было уже и не брать? – Её глаза сверкнули, и она повысила голос почти до вскрика. – Меня?! Дочь той самой Тамарочки и дорогого моего папочки‑праведника?!

Софья мысленно одобрила эту внезапную вспышку гнева – значит душа живая, хотя и раненая.

Слегка прищурившись, она отчётливо произнесла каждое слово:

– А вас он просто запланировал сгноить в тюрьме… Сухоруков Алексей Петрович.

Лицо Маргариты вдруг побледнело почти до синевы.

Софья шагнула ближе. Не только к Маргарите, но и к цели беседы. Она не смягчила удара, а наоборот, методично доносила до несчастной женщины всю нелепость её жертвенности… и кого ради?

– Третью судимость с подкинутыми вещами тоже устроил он. Помните, приезжал к вам с Любочкой благотворительность проявить?

Глаза Маргариты расширились.

– Разведал обстановку, обследовал балконы, – продолжала Софья. – Балкон над вашей дворницкой не был застеклён. Ночью забрался по нему, вскрыл дверь, подхватил первые попавшиеся вещи, спустился с балкона и подбросил вещдок в дворницкую.

Взглянув на Маргариту, Софья продолжила:

– Ваши гости к тому времени уже ушли, оставив дверь открытой. Кстати, и бутылку водки для этих нежданных визитёров мог купить Сухоруков… Ну, чтобы нагрянули к вам на распитие. А полиция заподозрила бы их в случае, если вы настойчиво пойдёте в отказ. Но вы опять смиренно сдались… Маргарита, хватит быть жертвой! Очнитесь уже!

Маргарита замерла как статуя. Ветер растрепал пучок её волос, но она, казалось, ничего не замечала вокруг. И вдруг она вскинула голову, в глазах полыхнула ярость.

– За что?! – вскрикнула она, сжимая кулаки.

– Хороший вопрос, Риточка, – Софья грустно улыбнулась. – История ещё сложнее, чем вам сейчас открылась. И дело не только в наследстве. Я скоро докопаюсь до всей сути.

Она взяла Маргариту за плечи, успокаивающе заглянула в лицо.

– Хотя окончательную точку в этой цепочке поставлю не я, – голос Софьи звучал убедительно. – Дайте мне сутки на решение сложного кроссворда: кое‑что пока не сходится.

Она сжала плечо Маргариты ещё крепче.

– Скажите, вы знаете, что ваша дочь жива?

Маргарита вздрогнула.

– Да. Знаю. Отец давно признался – малютку удочерили из роддома. Признался, чтобы не то успокоить меня, не то укорить… мол, жизнь у девочки сложилась лучше, чем могла бы быть со мной, такой непутёвой…

– И вы пытались её найти?

Маргарита вздохнула.

– Пыталась. Но никаких сведений роддом не выдал. В том числе не выдал и отец.

Софья понимающе кивнула.

– С Сухорыковым… я вижу, что вы потрясены. Но сейчас ничего не предпринимайте сами, не звоните Любочке. Иначе всё испортите. Просто наберитесь терпения. У вас будет возможность посмотреть ему в глаза, дайте время.

Лес притих, словно и он прислушивался к раскрываемым тайнам. Только где‑то вдалеке ворона тревожно накаркивала новые повороты в этой истории.

* * *

Уютный ресторанчик, с мягким светом и приглушённой музыкой, приветственно распахнул двери. Софья по привычке пришла первой. Заняла столик у окна. Рассматривала посетителей, ни на ком не задерживая долгого взгляда. Навык оценивать обстановку и действующих лиц сидел в ней прочнее, чем привычка проверять, выключен ли утюг.

Киршев появился точно по времени, в мятом пиджаке и с кипой бумаг в папке.

– Выглядишь, будто пришёл не с работы, а выкарабкался из старой мясорубки, через которую тебя пропустили и наспех собрали обратно, – Софья не сдержалась от «комплимента», когда Валерий сел и с важным видом отбросил папку на край стола.

– Ну… не с мясорубки, а с архива. А это, между прочим, местами даже хуже, – он устало усмехнулся и заказал кофе. – В тех пыльных закоулках можно заблудиться навечно. Я перевернул пол‑Москвы, чтобы найти, что случилось двадцать лет назад между Арсеньевым и Сухоруковым. Поставил на уши бывших соседей и коллег по кисти. И, кажется, нашёл. И про Светлану нарыл события из её детства и юности – пришлось побегать. Мне сейчас предстоит долгий монолог. Кстати, отгулы на два дня взял, иначе никак. Так что с вас причитается, Софья Васильевна, – подмигнул Валерий.

Софья пригубила красного вина. Прищурилась.

– Рассказывай. Я сегодня исключительно в роли слушателя. Но с хорошей памятью и желудком, требующим срочной реанимации. – Она поманила взмахом руки официанта, издали наблюдавшего за ними, и попросила меню.

– Валерий Сергеевич, ты обещал меня накормить. А то детективные откровения на голодный желудок могут вызвать несварение истины.

Софья заказала стейк средней прожарки и картофель по‑деревенски.

– А мне пасту карбонара, – добавил Киршев. – И ещё один кофе. Двойной.

Когда официант удалился, Киршев разложил бумаги, но говорить начал не сразу. Он смотрел на Софью, словно проверял, готова ли она услышать то, что действительно может изменить восприятие всей картины.

– Алексей Петрович Сухоруков двадцать лет назад пытался провернуть грязную афёру. Он подделал одну из картин Арсеньева – скопировал даже подпись. Не так талантливо, но тем не менее копия была выполнена довольно технично. И пытался продать как подлинник одному голландцу. Оказывается, и тогда уже за пределами России имя Арсеньева имело вес, а картины – цену.

– Жулик с вдохновением этот Сухоруков, – хмыкнула Софья. – Типичный случай: талант ниже амбиций, вот и приходится воровать чужие лавры. А голланднц клюнул?

– Сделка не состоялась, так как дотошный иностранец с этой подделкой обратился в союз художников, и тогда всё и выяснилось. Естественно, дело дошло до самого Арсеньева. Они поссорились. Жёстко. Арсеньев выгнал Сухорукова из мастерской и, по сути, из своей жизни.

– Вот откуда змея зашипела, – пробормотала Софья, вычерчивая пальцем невидимые узоры на скатерти. – Это не просто обида. Это унижение. Арсеньев поставил точку, а Сухоруков затаил обиду размером с «Чёрный квадрат» Малевича: снаружи лаконично, а внутри бездна.

– Да‑а‑а. Но тогда и Сухоруков поставил свою точку. Запретил Василию Ивановичу встречаться с внучкой. Формально – всё законно: по документам Сухоруковы – родители. Но по сути перекрыл деду кислород, забрал самое дорогое.

– А дед всё равно приходил? – Софья смотрела в бокал так, словно там отражалась вся эта печальная история.

Киршев кивнул.

– Да. Любовь Андреевна рассказала. Пришлось надавить на её память. По‑моему, у неё серьёзные тёрки с мужем и дело идёт к разводу. В общем, Арсеньев вставал за деревом у детской площадки. Смотрел, как девочка играет. Даже не подходил. Просто… смотрел. Однажды Сухоруков застал его. Прямо у площадки. После этого они съехали, чтобы Арсеньев не знал, где искать внучку. Прописка осталась по старому адресу. Короче, по самому больному ударил.

Он глотнул кофе. На мгновение повисла тяжёлая тишина. Официант принёс их заказы, и аромат свежеприготовленных блюд на миг разрядил напряжение.

Софья отрезала кусочек стейка.

– А потом всё стало ещё хуже, – Киршев понизил голос до такой степени, что Софье пришлось податься вперёд. – Когда Светлане исполнилось тринадцать, произошёл первый случай. Алексей был пьян… и начал к ней приставать… ну… вы понимаете?

Софья отбросила вилку и нож. Стейк был забыт.

– Господи… и что, мать ничего не предприняла?

– Девочка рассказала ей. Но Любовь Андреевна убедила Светлану, что всё не так. Мол, просто отец в хорошем настроении. Приголубил. – Валерий произнёс последнее слово с отвращением, словно проглотил что‑то гнилое.

– Прямо до тошноты, – выдохнула Софья, невольно отодвинув тарелку. – Классическая газлайтинг‑версия. «Тебе показалось, детка, папа просто устал». Знаешь, Валерий Сергеевич, порой я думаю, что некоторым родителям надо выдавать лицензию на воспитание детей. С экзаменом и периодической переаттестацией. А на руках написать несмываемым маркером «Не забудь быть человеком». А в нашей истории надо было начать с Арсеньева Василия Ивановича… хреновый из него отец получился, извини за выражение.

– Продолжу. Когда подобное произошло повторно, Светлана уже не пошла к матери. Пошла к классной руководительнице. И рассказала про оба случая. Та, слава богу, не замяла – передала информацию участковому.

Софья впилась в Валерия острым взглядом.

– Дело было заведено?

– Ну… разбирательство, опросы, бумаги. Но до суда не дошло. Семья замкнулась. А девочка отказалась возвращаться домой. Её распределили в интернат.

Не найдя слов, Софья резко оттолкнула стул, стоящий справа от неё.

– Надо было не ей в интернат, а Сухорукову в места, где солнце светит только через решётку, а сокамерники очень не любят таких, как он, – процедила она сквозь зубы. – Впрочем, что уж теперь… Продолжай.

– Девочка была любознательной и начитанной. Особенно увлекалась биологией. И вот там Светлана впервые задумалась: почему родной отец мог поступить с ней так? И почему она, белокожая блондинка с голубыми глазами, совсем не похожа на родителей, темноволосых, кареглазых? А как же законы Менделя о доминантных признаках наследования? С этими вопросами она обращалась и к матери, и к психологу, и к учителю биологии. Все разводили руками: так бывает… А Любочка всё ещё выгораживала мужа, мол, показалось дочке невесть что – девичья фантазия разбушевалась вместе с гормонами.

Софья медленно кивала, возвращаясь к своему стейку больше по инерции, чем из аппетита.

– Знаешь, Валерий, я вот думаю: может, нам открыть психологический ресторан? На салатик тарелка с детскими травмами, на горячее – комплекс неполноценности под соусом из обид, а на десерт – пирожное «Несбывшиеся надежды».

Киршев хмыкнул. А Софья вздохнула:

– И всё‑таки девочка… выросла. Не сломалась. Хотя… – Софья на миг задумалась, – впрочем, не буду про это: все мы небезгрешны. И я в том числе. И неизвестно, чей грех больше. «Бытиё определяет сознание» – говаривал Карл Маркс. Но Гегель утверждал обратное… так что палка о двух концах.

Она отрезала кусок мяса с таким ожесточением, будто на тарелке собственной персоной лежал Сухоруков.

Киршев продолжил:

– Да, девочка повзрослела. После интерната поступила в университет на юрфак. И вот тут начинается ещё одна интересная линия.

Он достал лист с видом фокусника, вынимающего карту из колоды.

– Из нотариальной конторы «Титул» города Приславль в университет перед выпуском курса пришёл запрос: требуется молодой специалист. Так Светлана Сухорукова оказалась в Приславле.

Софья улыбнулась, и её глаза на мгновение потеплели.

– Да‑а‑а, побегал ты на славу: и школа, и интернат, и университет. А знаешь, Валерий Сергеевич, кто тихо протолкнул этот запрос? И не говори, что не догадываешься, а то я решу – ты зря носишь гордое звание капитана.

– Арсеньев?

– Уверена! Данилин хорошо прошерстил активность Василия Ивановича. До Энска он пожил в Приславле. Через свои связи Арсеньев сделал так, чтобы Светлана попала в Приславль. Не как родственница. А как человек, которому он всё ещё хотел помочь. Хоть как‑то. Хоть со стороны. Будто хотел невидимой рукой направить кисть начинающего художника.

– Софья Васильевна, ну это же просто предположение. Мы не знаем наверняка. И вряд ли сможем проверить. – Киршев развёл руками, как ученик, сомневающийся в решении задачи.

– Дай время – он сам расскажет. Валерий, это и есть настоящая любовь. Без ожидания и благодарности. Без объяснений. Просто помочь. И просто купить квартиру рядом, чтобы наблюдать, невмешиваясь в личную жизнь.

– Ага! И записать в наследницы, – подмигнул Киршев.

– Ну, мы этого тоже наверняка не знаем… – поддела Киршева Софья в его же манере и развела руками.

Они замолчали. В ресторане играла лёгкая музыка. За соседним столиком на десерт заказали тирамису. А у детективов на столе, между чашками, вместо десерта лежала правда. Сложная, с изломами, со старым предательством и новой надеждой.

– Послушай, Валерий, – задумчиво произнесла Софья, – если Сухоруков узнает, что Маргарита на свободе, от него всего можно ожидать. Тогда в те годы она была не в себе, но сейчас расправляет плечи. Он может предположить, что женщина уже не та и в состоянии сопоставить все детали их встреч со своими судимостями. А это опасность для Сухорукова. И тогда он способен сорваться. Я уже даже и не знаю, на какую подлость он ещё готов. Хотя судя по всему, его фантазия в этом направлении богаче, чем художественная.

Софья откинулась на спинку стула, закрыла глаза, размышляя обо всех возможных вариантах развития событий. Картофель по‑деревенски остывал, забытый и ненужный, как свидетель, которому нечего добавить к показаниям.

Киршев кивнул.

– Поэтому у нас ещё одни сутки в запасе. Есть ещё кое‑что. Финальный штрих, так сказать. – С важным видом Валерий достал из папки распечатки.

Софья взглянула на них – кадры с камер, фигуры, лица, даже снимок чьей‑то ладони, протягивающей свёрнутый пакетик.

– «Правша», блошиный рынок. Салон Сухорукова. Организовали наружку и даже внутри удалось глазок установить. Сняли несколько эпизодов. В основном – молодёжь. Заходят через торговый зал, а потом просачиваются в подсобку. Долго не задерживаются. Прямо по классике. Одного прыща задержали – школьник, стоит уже на учёте, рассказал всю кухню.

– Что именно? – Софья напряглась.

– Синтетика. Таблетки и соль. Ну и травка, куда же без неё. Не купец1 и не лепила2. Мелкая рыбёшка. Подторговывает без фанатизма. Но хватает, чтобы посадить.

– Значит, я была права. Он не просто подонок с кисточкой, а ещё и наркодилер с творческим подходом. Талант не пропьёшь, как говорится. – Плотно сжатые губы Софьи превратились в тонкую линию. – Жаль только, что свой талант он предпочёл направить в канализацию.

– Мы пока его не трогаем. Надо оформить всё чисто. Под протокол. Завтра утром оформим контрольную закупку. Думаю, к обеду он уже будет на допросе, – Киршев говорил деловито, но с предчувствием удачи.

Софья кивнула. Знакомый огонёк предвкушения победы зажёгся в её глазах.

– Значит, время пришло. «Это есть наш последний и решительный бой».

– Угу. А что вы запланировали, Софья Васильевна?

– Завтра увезу Маргариту в Энск. Запустим обратный отсчёт бомбы замедленного действия – пора встретиться с отцом. И, возможно… ещё кое с кем.

Киршев понимающе кивнул.

– Думаете, Светлана готова?

– Не знаю, – честно ответила Софья. – Но Маргарита – да. А дальше… дальше будет, как должно быть в финале хорошего детектива: все карты на стол, все скелеты из шкафов и все маски долой.

Они помолчали. Киршев поднял чашку с остатками кофе.

– Ну что же, завтра – день икс для нас обоих. Один – в Энск, второй – в операцию.

– Главное, чтобы не наоборот, раз уж я представлена в мужском роде «один», – усмехнулась Софья. – Хотя… я бы неплохо смотрелась в камуфляже. С моей стрижкой и характером сошла бы за отставного спецназовца. Правда, каблуки пришлось бы снять.

– Не сомневаюсь, – усмехнулся Киршев. – Но пока – вы в роли примирителя. А я – в роли молота.

– Смотри, чтобы молот не промахнулся. – Софья решительно наколола вилкой кусочек остывшего картофеля. – Сухоруков сейчас в наших руках. И бить нужно точно. Как говорила моя бабушка: «Семь раз отмерь, а потом так отрежь, чтобы больше не пришлось перемерять».

– Не волнуйтесь. Пробьём, как часы на Кремле: точно, громко и без возможности вернуться.

Поздно вечером, уже в номере гостиницы, Софья долго смотрела в окно. За стеклом темнело, словно ночь натягивала чёрный капюшон над городом.

Снова предстояла дорога. Только теперь не за уликами – за истиной. За встречей, которая может перевернуть не только дело, но и несколько судеб сразу.

Дорожная сумка собрана: пара рубашек, строгая юбка, любимый кардиган, книга с заметками на полях и тонкий шелковый шарф, тот самый, всё ещё пахнущий незабываемой атмосферой пикника у водохранилища и… стойким парфюмом Василия Ивановича.

Софья застегнула молнию на сумке, села на край кровати и на мгновение прикрыла глаза.

Интуиция – её главный навигатор – подсказывала: завтра всё изменится. Навсегда. И в её жизни тоже.