Обращение к будущему читателю
Чье-то желание напечатать мои капустнические стишки вызывает у меня большое смущение. Это шалости, предназначенные исключительно для своих, то есть для людей, долго работающих или работавших в театре «Сатирикон» и знающих подробности нашей очень тесной, сплоченной, закрытой, практически семейной жизни.
Театр – это странное место, где мало меркантильных интересов, а очень многое строится на любви, очарованности, бескорыстии, преданности и вдохновении. Во всяком случае, театры, где это уходит, разваливаются и умирают.
И в театре существует специфический юмор и особый рабочий язык, лексикон. Часто он бывает нецензурным. Не от злобы и безнравственности, а от темперамента и нервов. Ведь соединять творчество с производством – очень трудное и нервное дело. Поэтому за кулисами язык театра эмоционален и груб. И часто груб юмор, которого в живых театрах всегда много, но, несмотря на грубость, он, как правило, носит позитивный характер.
Говорю это не для работников «Сатирикона», которые и так все знают и все мои эпиграммы много раз слышали от меня же на наших капустниках, а для тех приличных посторонних людей, к кому, конечно же, это случайно попадет и кто, естественно, будет шокирован прочитанным.
Заранее прошу у вас прощения. Ненормативные слова, которые вы встретите далее, я бы назвал созидательным матом. Это как бы дополнительные мышцы строк. А сочинились они исключительно по причине бесконечной любви к моим товарищам по работе, их таланту и самоотверженному труду на благо родного «Сатирикона».
Еще раз извините.
Константин Райкин
Артистам театра, работающим и работавшим в «Сатириконе»
Лике Нифонтовой,
сыгравшей в сериале «Ликвидация» жену главного героя.
Артисткой ты была просто народной,
Теперь же стала ты международной.
Ты для народа после «Ликвидации»
Любимая жена героя нации.
Да, жизнь актрисы нелегка,
Но может вовсе нервной стать,
Коль ты жена Урсуляка
И Дашина ебёна мать.
Алексею Якубову,
артисту маленького роста и большого мужского достоинства, исполнителю главной роли в спектакле «Голый король».
Он всем красавцам и гигантам
Оставит шансов ровно ноль.
Он мал, но вот с таким… талантом.
Когда он голый – он король!
Всяк о его размерах понаслышан,
Об этом тайный слух не раз прошел.
И даже если чем-то он не вышел,
То каждый знает, чем он, гад, вошел.
Он вновь женат, и снова на красотке.
На этот раз жене он по колготки.
Наталии Вдовиной
Эта ноша нелегка —
Быть партнершей худрука.
Целый день дрочить две фразы,
Не послав его ни разу.
Репетировать три года
От восхода до захода,
Уставая до мычанья,
Слушать эти замечанья
И подряд раз двести, блядь,
С ним, родным, любовь играть!
Так играть, чтоб, в рот компот,
Дали эту «Турандот» [3],
Может только лишь она,
Потому что ВДОВИНА!
Играй Офелий и Джульетт
И удивляй собой весь свет!
Вот пожеланье и привет
От Гамлета преклонных лет.
Агриппине Стекловой,
жене артиста Владимира Большова.
Сон вещий часто вижу я
Про нашу медно-рыжую.
Ей на роду написано
Хотеть большого, лысого.
(Хотеть Большова, лысого).
Владимиру Большову
Актер, организатор, обаяха,
Задумок, шуток, связей чемпион,
А надо вам послать кого-то на хуй —
И снова первый в этом деле он.
Проверив выхлоп на СО,
Пойди сыграй Меркуцио.
Марине Ивановой
на репетиции спектакля «Лев зимой».
На репетицию зашел я пьесы новой,
Всем холодно, и мерзнет Иванова.
Сказал было директору об этом,
А он ответил: «Лев зимой – не летом!»
После гастролей по Израилю и Америке.
«Азохен вей», – скажу я снова:
Какая здесь судьбы игра,
Чтоб принимали Иванову
Жидомасоны на ура!
Ангелине Варгановой
Она надежды вашей не обманет,
Лишь дайте роль – она ее сварганит.
Марине Дровосековой
Инструкция зрителям в зале
Энергия ее вас опалит.
Вы близко к сцене лучше не садитесь.
Или вообще как зритель не годитесь,
Если у вас хоть что-нибудь болит.
Она порвет ползала, это ясно,
Когда на монологе в раж войдет,
А затанцует или запоет…
Мужчинам лучше не смотреть – опасно!
Денису Суханову
Сыграет он единым духом
Раскольникова и старуху.
Ему нет края и конца.
Сыграет старца и юнца,
Глупца и тут же мудреца,
И сластолюбца, и скопца,
И де`вицу, и молодца,
И подлеца, и гордеца.
Стрельца сыграет и Тельца,
Сыграет сына и отца,
И даже Пизу и гонца,
И легкий привкус пиздеца,
Чесночный запах холодца,
И гоп со смыком, гоп-ца-ца!
И все без фальши и обманов!
Да, он такой – Денис Суханов!
Сергею Сотникову,
исполнителю роли Леля в спектакле «Страна любви» по пьесе А. Н. Островского.
Ты так исполнил песню Леля,
Что в зале все «заберендели»
И, ощутив томленье в теле,
В воображаемой постели
Друг друга мысленно раздели.
Потом друг другом овладели,
От обладанья обалдели
И в этом сказочном «борделе»
Так весь спектакль и прогудели.
Тимофею Трибунцеву
Он мал, и худ, и неказист,
По всем статьям – большой Артист!
Григорию Сиятвинде,
темнокожему артисту, родившемуся в г. Тюмени.
К готовившейся премьере «Квартета» по пьесам Мольера, где Григорий сыграл четырнадцать (!) ролей.
В Мольере ничего не будет видно,
Там будет все черно от Сиятвинды.
Этот негр из Тюмени
Виски пьет и ест пельмени.
Он Отелло с Хлестаковым,
Майкл Джексон с Пресняковым,
В нем объединились смело
Ельцин с Нельсоном Манделой,
Ананасы и ватрушки,
Блюзы, джазы и частушки,
Нижневартовск и Ямайка,
Саксофон и балалайка,
И мерцает в небе Тынды
Северное сия… твинда.
К его участию в серии телепередач «Ледниковый период».
У негров так бывает иногда:
Им в организме не хватает льда…
Бывает, темнокожие артисты
Пытаются пробиться в фигуристы.
Но на катке их шансы быстро тают,
Ведь льда в России многим не хватает.
Григорию на льду не подфартилось.
Теперь у нас надежда на Мартинес [4].
Максиму Аверину
Иль просто так, иль это шутит Эрос —
У Макса появился друг Бандерас[5].
По всем статьям собачка хороша —
Так у Максима выглядит душа.
Взгляд преданный и врастопырку глазки,
Ранимый, хрупкий, ждет любви и ласки.
Он мерзнет. Его кутает Максим,
Лелеет, холит, мучается с ним.
Бандерас ждет его в гримерке, чуть дыша…
Такая вот у Максика душа.
Собачка мирная, не требует подачки…
Все было б хорошо у той собачки,
Но, как природы глупая ошибка,
Под телом худеньким огромнейшая пипка.
Чиа-хуа-хуа у пса порода.
Двойной «хуа» – вот формула урода.
Ну что сказать? Не скажешь ни шиша.
Такая уж у Максика душа…
Александру Гунькину
Бог тело дал ему на вырост.
И за три года он заметно вырос.
Как человек, артист. Так, не спеша,
Растет в размерах Сашина душа.
И дорастает до размеров тела.
И это очень радостное дело.
Алексею Бардукову
Поклонниц в зале высажен десант.
Играет их любимый «диверсант».
Артёму Осипову
Красив, умен, талантлив, не бездельник.
Один у Тёмы недостаток: денег.
Да, денег не хватает и всем прочим,
И все ж ему их не хватает ОЧЕНЬ.
Полине Райкиной
Тебя я пригласил – ты отказалась
И вот в другом театре оказалась.
Упрямство объясняет знак Овна.
Ну что ж… Ты там отведаешь говна.
Тебя в чужой театр провожаю
И в общем твой поступок уважаю.
Да, такова у Райкиных натура.
Ты вся в меня. И все-таки ты – дура!
Виктору Есину
в связи с одним его романом.
Пусть Новый год подарит тебе ее опять,
Мучительнее счастья попробуй пожелать.
Но чтобы год грядущий и для нее был ярок,
Желаю ей тебя – ты тоже не подарок.
Марине Куделинской,
актрисе, подрабатывающей в фирме «Секс по телефону».
Будь ты немытый педераст,
Кастрат, засранец, шлюха —
Она теперь любому даст,
Поскольку это в ухо.
Надежде Бережной
Надень-ка, Наденька, одежду,
На день, на два продли надежду.
Леониду Тимцунику
Он бел, и худ, и лыс,
Но выйдет из кулис,
Поймает плешью свет —
Его прекрасней нет.
Виктору Шимановскому,
актеру, музыканту.
Не люби его за ум,
У него в уме «качум».
Алёне Оськиной-Резник,
по прозвищу Ося.
Про то, как все не удалося,
Споет сайгак еврейский Ося.
Виктору Кинаху
Или любая роль отрада,
Или Кина́ху это надо!?
Александру Корженкову
Коль тридцать пять, а славы нет,
Ты сделай о себе буклет.
И кем же станешь ты при этом?
Никем, но вот с таким буклетом.
Владимиру Стеклову,
народному артисту России, игравшему Господина в спектакле «Жак и его Господин».
Телегу я возить смогу
До выпадения седин,
Готов я век играть слугу,
Коль будешь ты мой господин.
Он забияка-недотрога,
Смесь Тома Сойера с Ван Гогом.
Олегу Ханову,
народному артисту Башкортостана, игравшему Полония в спектакле «Гамлет».
Не сплю ли, не в Уфе ли я?
Нет, дочь моя Офелия.
Как ныне сбирает все вещи Олег
Отмстить неразумным татарам.
Коле Фоменко,
артисту, шоумену, певцу, гонщику, игравшему Джонатана Пичема в спектакле «Трехгрошовая опера».
Народный похабник, любимец, наш гость,
Забил на эстетов ты свой «русский гвоздь».
Тамаре Кушелевской,
народной артистке России, партнерше Аркадия Райкина, красивой женщине с большой грудью.
Тебя, Тамара, не умаслю слишком густо.
Ты своего достойна бронзового бюста.
Наталье Шардаковой,
пришедшей на смену актрисе Ольге Родиной, оставшейся в США во время гастролей театра.
Она, я скажу, не солгу,
Перед Родиной в вечном долгу.
Актрисам театра «Сатирикон»
Ваш экстерьер нас кормит.
На секс подорожание…
Девчонки, будьте в форме!
У нас на содержании.
Из морального кодекса «Сатирикона»
Здесь всех семейных ждет одна стезя,
Одна лишь заповедь тверда и непреложна, —
Что быть развратником, конечно же, нельзя,
Но если очень хочется, то можно.
Вновь прибывшим артистам
Здесь вас научат паузу держать
Так, чтобы замер зал завороженно,
Чтоб все – мужи, подростки, старцы, жены —
Внимали вам, боясь дышать…
Здесь вас научат сцену так сыграть,
Чтоб захлебнуться от аплодисментов,
Чтоб урожай восторгов, комплиментов
Вы радостно потом могли собрать.
Научат вас звучать в огромных залах,
Чтоб было слышно. Да, здесь вас помучат,
А может, ничему вас не научат…
Тогда вперед, сниматься в сериалах!
Сотрудникам театра, работающим и работавшим в «Сатириконе»
На первый год работы нового директора
А все же, господа, заметьте,
Что стало чуть повеселее,
Когда мы в главном кабинете
Жида сменили на еврея.
Анатолию Евсеевичу Полянкину,
директору театра.
Войдешь в театр спозаранку —
То не весенний рев марала,
То по селектору Полянкин
Ведет разборки с персоналом.
И поразишься – в самом деле,
Вся наша жизнь полна открытий, —
Откуда в этом тощем теле
Так много громкости и прыти.
Лишь от любви весь этот ор —
«Сатирикон» волнует кровь.
У руководства с давних пор
В ходу оральная любовь.
Да, щедрости у шефа не отнять,
Поскольку он на щедрость жаден, блядь!
Мы в контрах иногда, как черт и ладан.
Я думаю порой, что вы бен Ладен.
Когда ж вас рядом нет – будь я неладен, —
Я как грудной ребенок. Ваш и Надин.
Борису Валуеву,
художнику-сценографу.
Коль были б все, как этот Боря,
Тогда бы мы не знали горя.
Но есть, увы, другие Бори,
И горя с ними просто море.
Валерию Архипову,
хореографу.
Ему родня «Сатирикон»,
Поскольку сам истерик он.
Анатолию Кузнецову,
художнику по свету.
Его девиз несложен для ума:
«Там будет свет, где будет денег тьма».
Владимиру Андрианову,
звукорежиссеру.
Да, сам он хром. Как Воланд, Байрон, Гердт,
Но не хромает звук. Вот главная из черт.
Степану Яковлеву,
заведующему бутафорским цехом.
Все, что вокруг стоит, лежит, висит,
Используется им на реквизит.
И коль заявка вовремя дана,
Он сотворит конфетку из говна.
Любе Левашкиной,
администратору, любительнице чеснока.
Нас, обожающих парфюм,
Один вопрос тревожит ум:
Где ты берешь такой чеснок,
Который всех сшибает с ног?
Наташе Савельевой,
работнице светотехнического цеха, красивой девушке.
Световиков прошу я робко:
«Ну сделайте хоть что-нибудь,
Когда бликует эта попка
И контражурит эта грудь».
Столь содержательные формы
Давно выводят всех из нормы…
Но зря волнуется народ —
Она со сканером живет.
Феликсу Марголину,
директору театра «Сатирикон» с 1991 по 1995 год.
Он семьянин, собаковед,
Он друг одним, другим – сосед.
На свете все от «А» до «Я»
Его соседи иль друзья.
Все четко делится вокруг,
Тут больше вариантов нет:
Коль не сосед, то, значит, друг,
Коль ты не друг, то ты сосед.
И делегат любого съезда
Был в прошлом из его подъезда.
Псы всех по делу нужных дядей
Друзья с его собакой Патей.
Он слышит всех и слышен всем,
При этом, не сойти мне с места,
Клянется, что был глух и нем
В Театре мимики и жеста [6].
Примите мой еврейский телекс:
«Лехаим! С Новым годом, Феликс!»
Юлию Захаровичу Малакянцу,
известному продюсеру, одно время заместителю директора театра «Сатирикон» по гастролям.
Так много в мире самозванцев,
Несметные стада засранцев,
Сплошные тучи пиздорванцев,
И очень мало Малакянцев.
Надежде Михайловне Клинцовой,
завтруппой, заместителю директора по созданию и эксплуатации репертуара.
Уж если это храм «Сатирикона»,
То ты его раскосая икона.
Ее дела театра гложут,
Она же гложет всех других.
Она расстроит вас, быть может,
Но и поможет за троих.
И в Новый год не скажешь разве
Свое «люблю» такой вот язве.
Каких усилий, крови, слез и пота
Мне стоит, Надя, долгий наш роман!
Ведь каждый, кто хоть раз с тобой работал,
Переманить тебя лелеет план!
Коварный Фокин хитростью японской
Тебя отбить пытался у меня,
Я, правда, сам давно тропой шпионской
Тебя увел у Саши Горбаня…
Грузинский заклинатель русских змей,
Тебя батоно Роберт обольщал,
Крутой Машков небритостью своей
Смущал, стращал, прельщал и совращал,
И Рома Козак в творческом приливе
Тебя желал. Сдержался еле-еле.
Тебе евреи Марки в Тель-Авиве
Клялись в любви. Святую землю ели…
Тебя Полянкин, ревностью пылая,
Заполучить мечтает целиком,
И Бельгия с Голландией – два края
Тобою обНАДЕЖДЕны тайком!
Я мучусь, Надя! Я страдаю, Надя!
Я резким, нервным стал не по годам!
Есть я, запомни! Остальные бляди!
И, бля буду, тебя я не отдам!
Герману Михайлову,
завпосту, казаху.
Что он угрюм, не будь в обиде.
Пойми его, погладь по холке,
Представь, что за хуйню он видит
В свои две узенькие щелки.
На репетиции спектакля «Превращение», который ставил Валерий Фокин, отчасти японец, при завпосте Германе Михайлове, тоже азиате.
Задумка этого японца
Для нас для всех как свет в оконце,
Но как бы свет тот не зачах —
На каждого японца есть казах.
И все ж спектаклю быть, ей-ей!
На нашего казаха есть еврей!
Режиссерам, работавшим в театре «Сатирикон»
Сергею Урсуляку,
кинорежиссеру, бывшему актеру театра «Сатирикон».
Да, мой вклад в твое кино не так уж мал.
Я б хотел, чтоб наконец он был озвучен:
Никакого бы кино ты не снимал,
Если б я тебя в театре не замучил!
Петру Фоменко,
поставившему в театре спектакль «Великолепный рогоносец», используя его лексику.
…А «пароксизм желанья» все острее
Хотим вернуть, чего уж год как нет.
Что Петя наш? Как Бруно он стареет,
«Божественный» свой лечит диабет.
Давно «святых и грешных мудозвонов»
Никто не предлагает нам сыграть.
Сказал бы кто об эрогенных зонах
Хотя бы вскользь – молчат, едрена мать.
В «пипеточном погрязнув онанизме»,
Работаем с утра и до утра
И в «гибельном, любовном пароксизме»
Хотим, хотим, опять хотим Петра!
Елене Невежиной,
ученице Петра Фоменко, поставившей в театре спектакли «Контрабас», «Жак и его Господин», «Слуги и снег».
Становится известной наша Ленка,
Мы все ей скажем: «Ни пера, ни пуха!»
Взяла она так много от Фоменко
И кое-что еще от Винни-Пуха.
Владимиру Машкову,
поставившему в театре спектакль «Трехгрошовая опера».
Любимый и единственный в природе,
Где ты и что, мы узнаём из прессы.
Ты что, не хочешь больше нас, Володя?
Нет у тебя к нам больше интереса?
Быть может, ты от наших женщин скис?
Я им сказал, и будь я педераст,
Когда тебе хоть кто-то из актрис
Хоть что-нибудь, хоть где-нибудь не даст.
Клинцова чахнет, Липская скулит,
Савельева вся соком изошлась,
Колено у Варгановой болит,
То самое, что трогал ты не раз.
Варганова исправиться грозилась,
Мол, у нее теперь к тебе прилив.
Ей в помощь Кушелевская просилась,
Но мы ее послали в Тель-Авив.
Ты приходи на свой спектакль, Вова,
Ты приходи, пока он не прошел.
Мы для тебя его сыграем снова.
Ты вставишь нам. Нам будет хорошо.
Ждем встречи, плачем и хотим при этом.
Жмем твой секс-символ, нет ему цены.
С рождественским и райкинским приветом,
Вороны, бляди, я и пацаны.
Александру Горбаню,
режиссеру, ставящему спектакль в Театре им. Вахтангова.
И Сашу, и вахтанговцев мы знаем.
В году грядущем, доброту храня,
Ему от всей души мы их желаем,
А им мы, блядь, желаем Горбаня!
Леониду Трушкину,
художественному руководителю Театра Антона Чехова.
Крутой у Трушкина характер,
Его театр сравнить бы с плахой.
Там даже Чехов на контракте.
«Смотри, Антон, уволю на хуй!»
Жене Рогову,
директору Театра Антона Чехова, отдыхающему в Израиле.
Он жаркий воздух палестинский
Собой таранит и колышет.
Жаль, этот хохот сатанинский
Сейчас одни евреи слышат!
В Израиле все в ужасе гадают,
Как усмирить его стремленье к Богу.
Он у Господня гроба так рыдает,
Что в Иордании трубят тревогу.
Друзьям театра
Виктору Борисовичу Христенко,
министру промышленности и энергетики, большому любителю пения.
Вы слыхали, как поют министры?
Нет, не те министры, не простые
Подпевалы в хоре, а солисты,
Соловьи-разбойники России!
Одного я слышал, чтоб я умер!
Он меня заворожил мгновенно…
Пел министр про «ауди» и про «бумер»,
И припев про кольца вдохновенно…
И казалось мне – под песнь министра
В домнах лучше плавился металл,
Рос доход, процент, и быстро-быстро
Падал доллар, баррель дорожал…
Вышка в такт министру нефть качала,
Сталь варилась, стройки шли успешно,
Газ горел, промышленность крепчала,
Вместе с энергетикой, конечно…
Песнь лилась, как масло из канистры,
И, казалось, жизнь идет на лад…
Но не спать! Когда поют министры,
То спокойно только дети спят!
Андрею Ильичу Комарову,
члену Совета Федерации, члену Комитета по природным ресурсам и охране окружающей среды.
Олигарх, отец, сенатор,
Бывший наш администратор,
Фантазер, игрок, проказник
Любит всем устроить праздник.
И не там, где было б проще,
А у нас, в буфете, в Роще!
Металлург, владелец, босс!
Он решит любой вопрос.
Ко всему, он в полном курсе
Про природные ресурсы,
Помогает он в беде
Окружающей среде.
И мечтает – вы спросите —
Превратить Челябинск в Сити!
А Челябинск-сити – Челси!
Что, Роман, поди объелси?
Он и фея, и жар-птица,
В общем, если что случится,
На недельку до второго
Я займу у Комарова!
Театру «Сатирикон»
1995 год (по мотиам Саши Чёрного)
Райкин с криком ножками сучит,
Сушкин злобно девок обмеряет,
Зинаида Ниловна ворчит,
Герман с язвой в шахматы играет.
Корженкову нужен срочный отпуск,
Ире из снабжения – мышьяк,
Соболев выписывает пропуск,
С ужасом предчувствуя аншлаг.
Лёша учит Надю яркой быть,
Надя, блядь, в учебе дозревает;
Хочется сантехников убить —
Только водка нас обогревает.
Плачет Оля, новая помрежка,
Выдают зарплату в двух горстях,
Сотый раз ведет рассказ Мелешко,
Как ее отпиздили в гостях.
Двадцать восемь раз звенит звонок,
Из буфета призывая к танцу,
Мельтешит Архипов между ног
Плотно пообедавших засранцев.
Денег нет, есть тысяча причин,
По которым нам их и не видеть:
Спонсоры – в Италии один,
А другой, ебёна мать, в обиде.
Вот сейчас опять идет гульба,
Завтра вновь пиздец нам скажет: «Здрасьте!»
Это наша вечная судьба,
Это наше гребаное счастье.
Новогоднее
на 1997 год
На Новый год весьма законно
Под крышею «Сатирикона»
Мы собираемся опять
В который раз, ебёна мать!
И хоть не стали мы юнее,
Но стали капельку умнее.
Ум для театра – благодать
И дефицит, ебёна мать!
И как кому-то не стараться,
Мы продолжаем развиваться
И продолжаем наступать
На всю Москву, ебёна мать!
И на тропе успеха скользкой
Мы устоим назло Ямпольской [7],
И, как судьбе нас не ломать,
Мы победим, ебёна мать!
Новогоднее
на 1998 год
Второе утечет тысячелетье,
Еще два года – и начнется третье,
Еще два года соглашусь терпеть я,
Еще два года буду здесь скрипеть я,
Но век придет на смену новый, чистый,
И вынырнем мы все из тучи мглистой.
Глядь, канули в былое коммунисты,
Остались просто люди и артисты,
Таланты, работяги все при этом.
Всех совесть заливает красным цветом,
Не врет никто и даже не ворует,
И каждый с каждым о любви воркует.
Театр наш, конечно, лучший в мире,
У каждого артиста по квартире,
По джипу да детей по три-четыре,
По телефону, по биде в сортире.
Полянкин весь открытый, полысевший,
Голубоглазый, сильно обрусевший,
Всех слушает и молча уважает,
Зарплату беспричинно повышает.
Световики, сердечные ребята,
Радистам отдают свою зарплату.
Хоть гонорар их вырос многократно,
Лишь по любви работают – бесплатно.
Играют все с таким энтузиазмом,
Катарсис чередуется с оргазмом.
И каждый легок, скор, как Микки Маус,
И текст летит легко-легко, без пауз!
Такие вот мерещатся картины
Сквозь времени туман и паутину.
В мечтах об этом розовом сиропе
Кирнем, чтоб не проснуться в полной жопе.
Театру «Сатирикон»
«Ах, Арбат, мой Арбат, ты мое призвание…»
Б. Окуджава
Ты средь зданий Москвы главное стыдобище…
Толь руины, толь склад – сразу не поймешь.
Ах, театр, мой театр, – ты мое уёбище…
Ты, как я, плох с лица, а внутри хорош!