Помню, под каким гипнозом жил весь «Сатирикон», когда в нем ставил Роберт Стуруа. Он буквально заполнял собой театр, чему мы все были очень рады.
Роберт очень интересно репетировал, я любил с ним работать. Он всегда очень зримо, преувеличенно показывал, что нужно делать актеру. Предлагал неочевидные решения, неожиданные физические действия. Роберт с нами работал над Шекспиром и Гольдони, а эти авторы предполагают яркий сценический рисунок, их тексты не про реализм, они требуют особой концентрации, смещенной реальности, увеличительного стекла. Стуруа все это очень хорошо чувствовал и понимал.
Репетируя с ним, я довольно быстро понял, что не имеет смысла готовиться к сцене заранее, придумывать трактовку бессмысленно. Потому что тебе никогда не придет в голову то, что в итоге предложит этот режиссер. Стуруа как будто сочинял свою пьесу под имеющийся текст, складывалась совершенно другая жизнь, чем та, что из первоначального текста вытекала. Это всегда были интересные для актера задачи. Режиссерский вариант диктовал другое поведение, при этом в нем была своя убедительная логика.
Стуруа очень любопытно говорил о характере Гамлета. Он, как известно, очень сложный персонаж, который в театре весьма по-разному может быть трактован. Стуруа считал, что это образ, который в разных сценах пьесы становится как бы различными персонажами других шекспировских пьес, сначала в нем много от Ромео, потом он впускает в себя зло, превращаясь то в Ричарда III, то в короля Лира. Это рефлексирующий и меняющийся от обстоятельств герой. Он может быть неприятным, злым, мстительным, коварным, циничным, хитрым, опасным.
Это очень интересная трактовка, показывающая разные грани одного характера изначально интеллигентного человека, который по природе своей не приспособлен к убийству, к мести. В этой связи вспоминается Дастин Хоффман в «Соломенных псах», играющий интеллигентного беспомощного очкарика, который под давлением обстоятельств из жертвы вдруг превращается в изощренного охотника. Такие внутренние метаморфозы мне очень понятны и как актеру крайне интересны.
Стуруа часто говорил: «Я могу ставить по заказу». Однажды мы нечаянно встретились с ним во Флоренции, в очереди в галерею Уффици. Я воспользовался ситуацией и напомнил ему эту фразу, на что он сказал: «Ты можешь назвать любую пьесу». Я предложил «Синьора Тодеро-брюзгу» Гольдони, автора, которого он, к слову, ни до, ни после «Сатирикона» не ставил.
Эта пьеса Гольдони, драматургию которого я хорошо знаю, в основном написана по клише его собственных пьес. Соревнуясь с Гоцци, Гольдони писал бесчисленное количество пьес, в которых нередко пользовался уже проверенными лекалами. Довольно дежурными ходами он, словно пазлы, складывал пьесы ради двух-трех сцен, которыми действительно увлекался и куда по-настоящему творчески вкладывался. Так было и с «Тодеро», в котором часть текста написана по-настоящему здо́рово, а финал, например, сделан совершенно стереотипно и предсказуемо.
Так вот, Стуруа этот финал вывел в совершенно другой жанр, что, по моему мнению, высший класс режиссуры. Это требует очень большого режиссерского мастерства, потому что шутки с жанром опасны. Когда великий драматург придумывает комедию, совершенно не предполагается, что на сцене это будет разыграно как трагедия или драма.
По замыслу Стуруа, в финале Тодеро, этот домашний деспот, влюблялся в Фортунату, которую в нашем спектакле замечательно играла Лика Нифонтова, и буквально погибал от любви, был сражен чувством. У Гольдони, конечно, ничего такого не замышлялось. Это придумал Роберт, создав для Лики очень яркую роль с удивительным по красоте и неожиданности финалом.
В нем, по задумке режиссера, старик Тодеро был буквально примагничен к женщине, но его организм как будто не был рассчитан на такое сильное чувство, он не выдерживал и умирал. Момент смерти Тодеро был показан через увядание его руки, этим спектакль и кончался. И этот финал давал совершенно другую высоту всей пьесе, переворачивал жанр.
Стуруа придумал мне очень интересный рисунок роли: Тодеро был человеком на грани жизни, у которого то и дело бунтовали разные части тела. Левая рука, к примеру, и вовсе жила отдельной жизнью. Время от времени она производила над героем весьма рискованные действия, находящиеся, порой, прямо скажем, за пределами цензуры… Тодеро пытался усмирять ее палкой, а она его то щекотала, то возбуждала, а в какой-то момент и душила.
Таким образом, Стуруа выводил довольно стереотипного персонажа, созданного Гольдони, из однозначности в совершенно другое измерение. Меня же как актера Роберт провоцировал этим на решение очень интересных актерских задач. Иногда он придумывал их буквально за одну репетицию. Это было очень здо́рово, и ему самому все это безумно нравилось. Роберт часто говорил, что «Тодеро» – любимый спектакль, поставленный им в России.