Уже четыреста лет историков Варфоломеевской ночи занимает главный вопрос – роль короля: в какой момент и почему Карл IX решил дать приказ об истреблении предводителей гугенотов, собравшихся в Париже по случаю свадьбы его сестры Маргариты Валуа и принца-протестанта Генриха Наваррского? Не менее важными, чем личная ответственность короля за эту бойню, являются и вопросы об участии в этом решении Екатерины Медичи и о связи между избиением 24 августа 1572 г. и неудачным покушением на гугенотского вождя адмирала Гаспара де Колиньи 22 августа.
До недавнего времени участию народа в Варфоломеевской ночи уделялось меньше внимания. Одни ученые видели в этом наиболее зловещую сторону продуманной бойни, другие – непреднамеренное, хотя и неизбежное последствие более ограниченного приказа о расправе, но народное участие в убийствах обычно вызывало лишь чувства сожаления и редко подвергалось анализу. Статья Натали Земон Дэвис «Обряды насилия», «Воины Божьи» Дени Крузе и мое исследование «Под крестом: католики и гугеноты в Париже XVI в.» помогли заполнить этот пробел. Но есть и еще одна группа, чью роль в побоище до недавнего времени признавали, но не анализировали, – это парижская буржуазия. В последних работах о Варфоломеевской ночи выделяются два очень разных подхода к проблеме ответственности за бойню «доброй буржуазии» Парижа.
В двух своих книгах и ряде статей Жан Луи Буржон обвинил парижскую буржуазию в потворстве убийцам. Он также счел виновной в государственной измене местную элиту, поскольку она примкнула к герцогу Генриху Гизу и другим ультракатолическим вождям и к международному заговору, направленному как против гугенотов, так и против французской короны. По его словам: «Никогда в достаточной мере не скажут о том, что именно парламентарии и нотабли… сделали возможной Варфоломеевскую ночь, ни того, что у всех сливок парижского общества руки были в крови».
Такая позиция бесконечно далека от выраженной мною в книге «Под крестом», где я предположила, что парижская элита (насколько обобщения вообще применимы к социальной группе) была в ужасе от убийств и грабежей Варфоломеевской ночи. Кое-кто проявил бездействие перед лицом насилия, но остальные пытались, хотя и тщетно, положить конец беспорядкам. «Если городским советникам, советникам Шатле и парламента не удалось восстановить порядок в первые часы и дни после нападения на вождей протестантов, то скорее от недостатка сил, чем желания».
Интерпретации роли «доброй буржуазии» в Варфоломеевской ночи, предложенные Жаном Луи Буржоном и мной, кажутся непримиримыми. Можно ли сказать, что парижская элита способствовала началу бойни и добровольно в ней участвовала, или же она была застигнута врасплох событиями, о которых сожалела и которые стремилась прекратить? Вопрос представляется важным. Ответ имеет значение не только для Варфоломеевской ночи, но и касается легитимности социальных элит вообще и их полномочий. Я признала добрые намерения городских магистратов, хотя они заботились прежде всего о сохранении лица той власти, что защищала их общественно-политические и экономические привилегии. Для Буржона, напротив, Варфоломеевская ночь стала «предательством элиты», сравнимым с 1940 г.: «Это та же трусость перед лицом иноземца, та же национальная измена…» Важность расхождений между нашими взглядами ведет к тому, что после шестилетнего молчания о Варфоломеевской ночи я вынуждена вернуться к этому предмету.
В кратком обзоре невозможно дать полную и подробную критику интерпретации Буржона. Для него Варфоломеевская ночь «прежде чем стать бойней, была поединком между сувереном и его “добрым городом”, из которого король вышел побежденным». Он утверждает, что уже накануне бойни Париж был в мятежном состоянии, будучи возбужден длительным религиозным кризисом и растущими финансовыми трудностями[13]. Разгневанное введением веротерпимости по Сен-Жерменскому эдикту 1570 г., католическое население Парижа было возмущено браком католички Маргариты Валуа с принцем-«еретиком». Когда героя парижан, ультракатолического герцога де Гиза, обвинили в неудачном покушении на Колиньи 22 августа, ярость горожан не знала границ. Двор, «осознав всю силу гнева, в течение месяцев копившегося против него, и всю меру своей драматической изолированности в окружении фанатичного народа…», начал готовиться к отчаянным действиям.
Вечером 23 августа герцог де Гиз и его дядя герцог д’Омаль возвратились в Лувр. Об этих обстоятельствах Буржон может сообщить нам не более, чем его предшественники. Однако он убежден, что сразу по возвращении эти новые «хозяева дворца» взяли все на себя и навязали свою волю растерянному королю. Они заставили его пойти не только на исполнение их воли, но и на истребление гугенотов. «Ибо Гизы были слишком ловки, чтобы поддаться только жажде личной мести, им надо было также скомпрометировать королевскую семью в этой кровавой бане, организуя побоище от лица короля». «Чтобы сохранить лицо», король поддался Гизам и лично примкнул к «движению».
За Гизами стоял международный католический заговор, но ни махинации Филиппа II и папства, ни вмешательство Гизов не умаляют ответственности, которую Буржон уверенно возлагает на плечи парижских буржуа. Буржуазия не была пассивным орудием Гизов в этих событиях. Совсем наоборот, «каковы бы ни были инициативы и тайные интриги Гизов во время смутных дней августа 1572 г., не надо скрывать от себя того, что вся добрая парижская буржуазия на все лады требовала их вмешательства».
В ответ на доводы Буржона я сосредоточусь на трех ключевых аспектах его обвинений против буржуазии – по отношению к магистратам Парламента, чиновникам ратуши и буржуазной милиции. Вначале рассмотрим его обвинение, что магистраты Парламента разжигали мятеж, устроив стачку, которая совпала с бойней, подорвала авторитет короля и по меньшей мере помешала его усилиям положить конец убийствам. Затем я остановлюсь на его выводе, что городские власти помогли организовать и возглавить вероломный мятеж против короля. В-третьих, обратимся к его характеристике народного насилия как преднамеренного «парижского восстания», возглавленного буржуазной милицией и единодушно поддержанного прочими буржуа.