– Аристократия постоянно режет друг друга, Ольга Николаевна. Особенно здесь, на юге, – улыбается Степанов. – Но, знаете, я вот так, сходу не могу никого припомнить. У вас были старые конфликты с Суриковыми и Аладьевыми, но не настолько серьезные, чтобы затевать что-то подобное. Разве что Синявские. Но у них, простите, кишка тонка. К тому же глава их рода сейчас капитан на торговом судне, ему не до сведения счетов.

Оглядываюсь. Горячий Ключ постепенно просыпается, и народу в парке становится больше. Люди примерно те же, что вечером: отдыхающие в пижамах, мамы с колясками непривычного дизайна, спортсмены и велосипедисты в коротких шортах.

И Степанов с охраной, тростью и вот этим доброжелательным «аристократия постоянно режет друг друга». Он удивительно хорошо сюда вписывается.

– Синявский?

В моей памяти что-то вспыхивает. Какое-то детское воспоминание – не то о сорванной помолвке, не то о чем-то еще.

«Они нас ненавидят», – княгиня расчесывает волосы у зеркала. – «Не бойся, Ольга, у них кишка тонка лезть».

Забавно, кстати – княгиня никогда не называла старшую дочку никакими уменьшительными именами.

Уж насколько мой родной отец из старого мира, кадровый военный, был строгим, он звал меня и «Оля», и «Оленька». А мать местной Ольги использовала только полное имя – резкое, звучащее лязгом металла.

– Да, это граф Глеб Синявский, – рассказывает тем временем хромая светлость. – Не уверен, что он заслуживает вашего внимания, Ольга Николаевна. Он далеко, и знаете, орать на подчиненных – это его потолок.

Степанов как будто с этим Синявским лично знаком. Хотя не исключено. Мало ли, где и когда они могли пересекаться. Россия большая, но дворянских родов с даром не так уж и много. Каждый на учете.

– А мой отец? Князь Реметов-Черкасский?

– Это уже второй вопрос, но пожалуйста. Ваш отец как раз был из тех, кого я не пустил бы к Его Императорскому Величеству ни в кое случае.

Мы останавливаемся у очередного фонтана. Он меньше, чем тот, куда я скидывала мажоров, зато с интересной статуей: Геракл целится в небо из лука как античное ПВО.

Герасим жестом спрашивает разрешения присесть на скамеечке, и светлость кивает. Сам он остается у фонтана: кладет трость на бортик и смотрит на воду. А я терпеливо жду продолжения. Потому что в воспоминаниях Ольги ничего подобного нет.

– Не знаю, насколько вас посвящали, но Григорий Реметов, ваш дед по отцовской линии, был народовольцем, – осторожно говорит светлость. – Одним из тех, кого схватили у тела Александра Второго. Смертную казнь ему не дали, он утверждал, что его заманили на место преступления обманом, но все равно полжизни провел в ссылках. Императорскую фамилию он ненавидел. А эти вещи, знаете, слишком часто передаются по наследству, чтобы этим пренебрегать.

Вот замечательно-то, у меня еще и народовольцы по линии Реметовых! Отца я помню плохо, но он вроде был адекватным. Так, ворчал иногда про «царское правительство», но с кем не бывает. И дядя тоже вроде не особо замечен в поддержке цареубийц и прочих террористов. Зато теперь ясно, с чего у нас Славик в гербы плюется – от деда, наверно, впитал.

Мда. И я еще мечтала вернуться на военную службу! Пол не тот, дара нет, образования нормального нет, плюс цареубийца в родне!

– Ольга Николаевна, на самом деле это условности, – мягко говорит Степанов. – Поверьте, личная верность важнее, чем репутация предков. Просто доказывать ее становится сложнее, только и всего.

– И что, вы пустили бы меня на императорскую аудиенцию?

– Может быть.

Степанов берет трость с бортика и улыбается. Глаза у него становятся совсем светлыми, прозрачными.

– Знаете, я даже удивился, когда увидел, как вы отчитываете Вячеслава за герб. Не ожидал. А теперь, Ольга Николаевна, спасибо за беседу, вам, наверно, пора идти.

Мы прощаемся у фонтана. Светлость повторяет, что готов вмешаться в историю с Боровицким, если это потребуется, но я отказываюсь. Посмотрим сначала, может, им и сегодняшнего хватило.

– Герасим, идем.

Телохранитель тяжело поднимается со скамейки. Я же подбираю подол платья и сажусь на бортик, в ногах Геркулеса. Щурясь, наблюдаю, как их светлость ковыляет в сторону водолечебницы, опираясь на трость, а Герасим по сложной траектории обходит двух мамочек с колясками, присмотревших его скамейку.

Очередной велосипедист в шлеме мчится по аллее, не снижая скорость. Вот это наглость! В этом парке, кажется, не хватает парочки лежачих полицейских!

Степанов останавливается пропустить его, но велосипедист дергает руль – и снова едет наперерез. Глаз отмечает шлем и платок, закрывающий лицо, и я вскакиваю с криком. Нецензурным, конечно же.

Слишком поздно!

Светлость отшатывается, уклоняясь от столкновения, роняет трость.

Велосипедист бросает ему под ноги что-то маленькое, блестящее металлом – и проезжает мимо, ни на секунду не снизив скорость.

Герасим вопит нецензурно, но он еще слишком далеко, шагах в двадцати. А я уже в трех.

– Бегите, Ольга, – голос светлости, почти шепот.

Степанов смотрит на маленький предмет у ног. Местная самопальная бомба похожа на железный тонометр с проводами. И, кажется, с таймером.

Велосипедист, видимо, ценит свою жизнь. Не ценил бы – бросил гранату.

На таймере шесть секунд.

Молнией мелькает мысль: эпицентр взрыва не будет большим, иначе эта сволочь сама не успела бы убраться подальше. И вокруг люди. Мамочки с детьми.

Пять секунд.

– Бегите!

Степанов знает, что не успеет – слишком близко, да еще и больная нога. Просто смотрит. Глаза прозрачные, как горная вода. Ослепляющая ясность последней секунды.

А я бегу.

Три шага, я подлетаю к бомбе, хватаю ее и швыряю в фонтан. Столб воды поднимается в дальней части. Вспышка огня и света, взрыв звучит как далекий гром. Секунда до страшного удара взрывной волны.

Падаю на Степанова, увлекая его за собой. Господи, помоги спасти хотя бы его.

Помо…