Я ни разу не видел Грейс даже на фото. Когда я думал о ней, мне представлялась стереотипная богатая стерва – высокая, ослепительная, надменная дама с платиновыми волосами и сверкающим пренебрежением взглядом.

Я ошибся по всем пунктам.

Во-первых, она оказалась старше, чем я ожидал. Мы с Коулом были ближе к сорока, чем к тридцати, и все-таки в моем воображении она была не старше пятидесяти. Я испытал шок, осознав, что она, разумеется, ровесница моего отца. Что ей, вероятно, под шестьдесят, хоть она и выглядела чертовски хорошо для своего возраста.

Следующим сюрпризом стало ее сходство с сыном. Или его сходство с ней. У них была одинаковая карамельная кожа, одинаковые волосы цвета корицы, одинаковое стройное телосложение и, что поразило меня больше всего, совершенно одинаковые глаза – совпадали не только форма и цвет, но и выражение смешанного с волнением ужаса.

– Здравствуйте, – сказала она. – Вы, наверное, Джон.

Она протянула мне руку, и я пожал ее. На ней были мягкие кожаные перчатки, которые вряд ли могли защитить от немецких морозов. Я оглядел ее хорошо сшитый костюм, мерцающие в ушах серьги с безвкусно большими бриллиантами и затянутые в тугой узел волосы. И с удовлетворением осознал, что в одном оказался прав – она уделяла огромное внимание своему внешнему виду и драгоценностям, купленным на деньги своего сына.

– Он самый, – ответил я. – Приятно наконец-то познакомиться с вами. – Ответ был банальным и несколько ядовитым, с чересчур заметным акцентом на «наконец-то». Ее улыбка дрогнула, и я испытал нечто среднее между злорадством и чувством вины.

Я сделал шаг в сторону и пропустил ее внутрь. Ее улыбка, пока она пожимала руку отцу, была широкой и искренней, а потом она повернулась к Коулу.

Он стоял совершенно неподвижно, с непроницаемым выражением на лице. Она смотрела на него с тем же отсутствием различимых эмоций. Шесть лет, и они не представляли, что делать.

Она нарушила молчание первой. Шагнула вперед и протянула руки, словно для того, чтобы обнять его.

– Коул, дорогой. Я так рада видеть тебя. Прошло столько времени…

Отступив назад, он прервал ее и вместо того, чтобы упасть в ее предполагаемые объятия, подал ей руку.

– Шесть лет. Я удивлен, что ты смогла вырваться.

Она моргнула. Было неясно, то ли она сражается со слезами, то ли подыскивает ответную колкость.

– Ладно, неважно. – Он стиснул ее ладонь и шагнул вперед, чтобы поцеловать ее в щеку. Они были примерно одного роста, хотя лишь потому, что на ней были низкие каблуки. – Ты, верно, утомилась после поездки, – сказал он, отпуская ее. – Тебе лучше присесть. Джордж, ты не занесешь ее вещи? Джонни, прими у нее пальто. Я принесу тебе бокал вина, мама. Полагаю, ты предпочитаешь белое?

– Любое, какое открыто. – Она присела на стул – на самый краешек, словно готовясь при необходимости броситься к выходу.

– Как добрались? – спросил мой отец.

– Прекрасно, спасибо. – Она нервно улыбнулась ему. Коул как-то обмолвился, что она делала пластику, но ее лицо не выглядело стянутым, как у некоторых знаменитостей. Не было у нее и чрезмерно пухлого рта, что я мог бы списать на инъекции коллагена. Если она что-то и поправляла, то умеренно и со вкусом. – Как вы здесь проводите время?

Она задала вопрос папе, но тот в упор смотрел на меня. Прямо как в детстве, когда к нам приезжал двоюродный дедушка Генри, и отец наказывал вести себя вежливо и разговаривать с ним несмотря на то, что он пах нафталином, и у него подмышками росли такие длинные волосы, что они часто торчали из-под рукавов его летних рубашек. Мне не вполне удалось улыбнуться, но я постарался придать своему лицу дружелюбное выражение.

– Неплохо. Рождественские базары великолепны. Вы видели их?

Она покачала головой, но ее внимание было обращено не на меня. Коул вернулся с бокалом вина, и ее взгляд моментально переметнулся к нему.

– Нет, но я о них слышала. Коул, ты как-то раз приезжал сюда на Рождество вместе с отцом, да?

Он протянул ей бокал. Не с красным вином, которое мы пили за ужином. Он открыл для нее белое.

– Вполне допускаю.

Она взяла у него бокал. Ее взгляд был намертво приклеен к его лицу.

– Тебе, кажется, было двенадцать.

Он отвернулся от нее, чтобы сесть рядом со мной на диван.

– Не уверен, что помню.

Глупости. Конечно, он помнил. Как же иначе?

– А вас с ними не было? – спросил я у Грейс.

Она пригубила вино и задержала бокал у лица, по-видимому, взвешивая ответ. Когда она заговорила, то ее слова были обращены не ко мне, а, казалось, к бокалу в ее руке.

– Меня, если не ошибаюсь, не пригласили, но когда я в следующий раз увидела Коула, он только об этом и говорил.

– Ерунда, – сказал Коул. – Я едва помню, что тогда было.

– Конечно, – сказала она.

Они оба отвернулись в разные стороны, словно могли найти в углах комнаты ответы или спасение. Или подсказки, как им вести себя. Атмосфера стала тяжелой и угнетающей – в ней повис не гнев, как я ожидал, но печаль незалеченных ран и невысказанных извинений. Я повернулся к отцу и увидел у него на лице отражение своего собственного замешательства.

– По телевизору, наверное, что-то идет, – сказал я. Пусть на немецком, но, по крайней мере, нам будет на чем сконцентрироваться.

Я уже считал дни до момента, когда этот визит завершится.

Глава 4

Проснувшись рождественским утром, я оставил Коула досыпать, а сам ушел на пробежку. В такой ранний час на улицах не было ни души. Базары стояли безмолвные и пустые. Было пасмурно. Воздух был сырым, тяжелым и очень холодным, и дымка, висевшая в нем, создавала странное мерцающее свечение вокруг уличных фонарей. Мир выглядел словно в расфокусе. Голые деревья казались бесплотными и словно глумливо шептали мне, что все сегодня пройдет не так, как должно.

Предыдущий вечер, к счастью, продлился недолго. Грейс быстро настиг джетлаг, и через час после приезда она отправилась спать. Я, как послушный сын, пошел с отцом на полуночную мессу в местную церковь, хоть и знал, что мы не поймем из службы ни слова. К тому времени, когда мы вернулись домой, Коул уже крепко спал.

Наступающий день вызывал у меня тревогу и страх. Я не знал, чего ожидать. И не был уверен в том, что чувствую по отношению к Грейс. Она оказалась далеко не такой подлой стервой, как я представлял, однако по-прежнему оставалась той самой женщиной, которая не прилетела на нашу свадьбу и отказалась встретиться с Коулом в его день рождения, хотя находилась в одном с нами городе.

Несмотря на долгую и энергичную пробежку, я дико продрог. Вернувшись в апартаменты, я застал Коула выходящим из душа. Он распутно мне улыбнулся и отбросил полотенце на пол.

– Ты очень вовремя, солнце.

Я даже не стал полностью раздеваться. Я усадил его на край туалетного столика и, пока он возился со смазкой, приспустил свои тренировочные штаны. Через секунду его ноги обвились вокруг моей талии, а тело жарко сжало мой член. Ванная еще была наполнена паром. Его кожа под моими ладонями горела как в лихорадке, и повсюду витал запах клубники. Мы занимались любовью с бесшумной скрытностью юных, наполовину со смехом, наполовину с отчаянным рвением, и было так странно осознавать, что где-то в квартире спит мой отец и его мать. Позже мне пришло в голову, что все будет так же, когда мы станем родителями.

К тому времени, как я, приняв душ и переодевшись в нормальные вещи, вышел из спальни, все остальные уже проснулись и были одеты. На нас с отцом были обычные джинсы, но Грейс надела шерстяной брючный костюм, а волосы вновь убрала в тугой узел. Она выглядела так, словно находилась не в тесном кругу семьи, а на каком-то официальном мероприятии.

Коул запланировал на обед невероятное количество блюд, так что за завтраком мы ограничились булочками и кофе. Когда Грейс, мой отец и я расселись вокруг кухонного стола, Коул уже вовсю занимался готовкой, хоть я и подозревал, что это связано скорее с потребностью сжечь нервное напряжение, нежели с реальной необходимостью что-то делать.

– Посиди с нами, – сказала Грейс, когда он начал нарезать сельдерей.

– Я бы предпочел сначала закончить.

Она вздохнула.

– Не знаю, зачем ты взвалил на себя столько хлопот. Можно ведь было все заказать или нанять для готовки специального человека.

В его движениях произошел еле заметный сбой, нож на долю секунды завис над доской, но он не ответил.

– Он любит готовить, – сказал мой отец. Не столько с упреком в сторону Грейс, сколько с любовью к своему зятю. – Оставьте его.

Грейс, дернув головой, отвернулась. Это странное, резкое движение было отчего-то очень знакомым.

– Мне лишь показалось, что это ужасно хлопотно.

В конце концов мы перебрались в гостиную, где лежали подарки. Мы открывали их по очереди, по одному, максимально растягивая это занятие. Я гадал, как сложится наше следующее Рождество. Будет ли в нашем доме ребенок, который нетерпеливо сорвет бумагу с подарков? Выпадет ли нам шанс спрятать ночью игрушки под елкой? Коул изо всех сил пытался имитировать оживление, но мне было видно, что его гнетут те же мысли. Я видел, как гасла его улыбка, когда он думал, что никто не глядит. Понимали папа и Грейс, что творится у него в голове, или нет, я не знал, но они, похоже, улавливали, что что-то не так. У всеобщего настроения был неоспоримо скорбный оттенок.

Нам предстояло пробыть в Мюнхене до Нового года, и Коул, по-видимому, не хотел, чтобы мы заскучали. Его подарки состояли, в основном, из билетов: мы получили поездку на целый день в Зальцбург, ски-пассы на Альпшпитце и Цугшпитце и билеты на концерт классической музыки. Все это, вероятно, обошлось ему в неприлично крупную сумму, но я, узнав, что нам не придется всю неделю сидеть в четырех стенах и молчать, испытал облегчение.

Мать Коула, открывая свои подарки, вежливо улыбалась, однако я уловил, что она осталась разочарована. Вещи, которые выбрал для нее Коул, были изысканными и дорогими, и я предположил, что они оказались не совсем в ее вкусе. Моему отцу она привезла конфеты и кожаные перчатки, очень похожие на те, в которых она появилась. Еще от нее была большая коробка, адресованная нам двоим – мне и Коулу.

– Надеюсь, вам понравится, – абсолютно искренне сказала она. Судя по блеску надежды в ее глазах, она потратила немало времени, продумывая подарок. Я вручил его Коулу, чтобы он открыл его сам.

Коул никогда не спешил сорвать упаковку, и сегодняшний раз исключением не был. Он развязал ленточку и отложил ее в сторону. Аккуратно отлепил клейкую ленту и развернул бумагу как надо, не разрывая. Потом поднял крышку.

И застыл, уставившись вниз. На кратчайшую из секунд он забыл удерживать свою маску на месте, и я увидел, какое чувство его охватило – величайшая грусть.

– Что это? – спросил я.

Коул моргнул, и момент открытости завершился. Он улыбнулся матери, хотя выражение его лица осталось, как всегда, нечитаемым.

– Очень мило, – произнес он. – Спасибо.

Надежда в ее глазах превратилась в разочарование.

– Тебе не понравилось?

– Глупости, мама. Конечно, понравилось. – Он отложил коробку и начал вставать. – Мне надо посмотреть, как там обед…

Что бы ни лежало в коробке, оно расстроило Коула до такой степени, что он сочинил отговорку, чтобы сбежать. Я успел поймать его за руку, и он снова сел, однако смотреть на меня или на мать отказался. Грейс закусила губу и опустила взгляд на колени. Папа приподнял в мою сторону бровь, немо задавая очевидный вопрос. И тогда я, отпустив Коула, придвинул коробку к себе, чтобы посмотреть, что внутри.

Там было множество детских вещей – одеяльца, плюшевый пес, несколько ползунков и пара ботиночек. Все нейтральных, не привязанных к полу тонов и, без сомнения, высшего качества. Я удивленно взглянул на нее.

– Как вы узнали?

– Ваш отец мне сказал.

Я повернулся к отцу. Он пожал плечами.

– Я не знал, что это секрет.

Нет, это был не секрет. Но точно больная тема для Коула. Намерения Грейс были благими, однако она неосознанно ударила его в самое уязвимое место. Я снова потянулся к его руке, но он отстранился.

– Все нормально, – сказал он скорее мне, нежели ей. – Хватит вести себя так, будто я могу расклеиться из-за любой ерунды. Я не настолько хрупкий, как тебе кажется.

Он не мог заставить себя наброситься на свою мать и потому сорвался на мне. Я смолчал, потому что любые дополнительные слова только сделали бы ситуацию хуже. Он встал и ушел на кухню, оставив нас сидеть в неловком молчании. Мне по-прежнему не нравилась Грейс, но я чувствовал себя обязанным попробовать объяснить, что происходит.

– Извините, – сказал я ей. – Дело в том…

– Не беспокойтесь. – Она начала собирать свои подарки и складывать их в одну коробку. Это занятие дало ей повод не смотреть мне в глаза. – Ничего страшного, правда. Все равно я купила это на скорую руку в аэропорту. Пустяки.

Я снова посмотрел на подарок. Я не был экспертом в детских вещах, однако повидал немало аэропортов и знал, что ничего подобного там не встречалось. Я снова поднял взгляд на нее, но она по-прежнему усиленно старалась не столкнуться глазами ни со мной, ни с отцом. Прижав горстку своих подарков к груди, она понесла их по коридору к себе.

– Мда, – пробормотал мой отец. – Неловко вышло.

– Да неужели. – Я не мог отделаться от ощущения, что во всем виноват мой отец. Это он настоял на том, чтобы ее пригласили. Это он раскрыл наши планы. – Зачем ты ей рассказал?

Он остался невосприимчив к моему гневу.

– Мне показалось, так надо. Стоило, видимо, предупредить ее, какая это щекотливая тема…

– Щекотливая тема? – Мой голос становился все громче, но я был не в состоянии сдерживаться. – Так, значит, тебе это видится? Ты полагаешь, он ведет себя неразумно?

– Джон. – Тон папы был ровным. Он посмотрел мне в глаза. – Неужели ссора со мной сделает ситуацию лучше?